— Забирай свои вещи и уходи. Сегодня.
Игорь замер с чашкой в руках. Кофе плеснул на скатерть — ту самую, вышитую, которую Лена берегла для праздников.
— Валентина Петровна, я не понимаю...
— Всё ты понимаешь. Её ещё не похоронили, а ты уже отрёкся от собственного ребёнка, — голос тёщи дрожал от презрения. — Думал, не узнаю? Думал, глухая старуха ничего не слышит?
Три дня назад Лена ещё смеялась. Стояла у плиты, помешивала борщ и рассказывала, как Димка в садике нарисовал семью — папу почему-то зелёным, а маму с крыльями.
— Говорит, мама у него ангел. Представляешь?
Игорь тогда буркнул что-то невнятное, уткнувшись в телефон. Рабочая переписка. Отчёт горел. Начальник давил.
Он даже не поднял глаза.
А через сутки её не стало. Аневризма. Врачи сказали — мгновенно. Она даже не успела испугаться.
Димка успел. Он видел, как мама упала посреди кухни. Как разбилась чашка с недопитым чаем. Как папа кричал в трубку, а потом приехали люди в синем и забрали маму на каталке.
Ему четыре года. Он до сих пор не понимает, почему мама не возвращается.
Валентина Петровна приехала в тот же вечер. Восемь часов на автобусе из Саратова. Без звонка, без предупреждения — просто возникла на пороге с одним чемоданом и красными глазами.
— Где внук?
— Спит.
— А ты?
— Не могу.
Она тогда ничего не сказала. Просто прошла на кухню, вымыла оставшуюся посуду, протёрла плиту. Игорь слышал, как она тихо плачет над раковиной, но не вышел. Не смог.
Или не захотел.
Следующие два дня слились в один бесконечный кошмар. Документы, морг, венки, выбор гроба — кто вообще придумал, что скорбящий человек должен выбирать между дубом и сосной? Какая разница?
Игорь делал всё на автомате. Подписывал бумаги. Отвечал на звонки. Сбрасывал сочувствующих сообщений — их накопилось больше сотни.
А вчера позвонила мать.
— Сынок, приезжай. Отец совсем плох. И вообще... может, тебе сейчас лучше побыть с нами? Отвлечёшься.
— А Димка?
Пауза.
— Ну... пусть пока у тёщи поживёт. Ей всё равно делать нечего, пенсионерка. А тебе в себя прийти надо. Ты же мужчина, тебе работать.
Игорь тогда не ответил. Но и не отказался.
А ночью Валентина Петровна услышала, как он разговаривает по телефону на балконе.
— «Мам, ты права. Заберу самое важное и приеду. Димку оставлю — она справится. Всё равно я не знаю, что с ним делать. Он всё время плачет, зовёт её...»
Тёща стояла за шторой и чувствовала, как немеют пальцы.
«...Нет, ну какой из меня отец-одиночка? Я даже кашу варить не умею. А твоя невестка, царствие небесное, всё сама делала. Да, знаю. Подожду немного, а там посмотрим. Может, в интернат какой...»
Валентина Петровна не дослушала. Отошла от окна, села на табурет в тёмном коридоре и просидела так до утра.
Утром Димка проснулся первым. Вышел на кухню, увидел бабушку и забрался к ней на колени.
— Баба Валя, а мама скоро вернётся? Папа сказал — скоро.
— Скоро, маленький. Скоро.
Она гладила его по голове и думала: врать ребёнку — грех. Но правда сейчас убьёт его вернее любой лжи.
А потом на кухню вошёл Игорь — свежий, выбритый, с дорожной сумкой в руках.
— Валентина Петровна, я тут подумал... Мне нужно к родителям съездить. Отец болеет. Ненадолго, недели на две. Вы же присмотрите за Димкой?
Вот тогда она и сказала.
— Ты хоть слышишь себя? — Валентина Петровна поднялась, и Игорь невольно отступил. — Ты собрался бросить четырёхлетнего ребёнка, у которого три дня назад умерла мать. На чужую бабку. Чтобы поехать к мамочке и «прийти в себя».
— Вы не понимаете...
— Я слышала твой разговор. Весь.
Игорь побледнел.
— Интернат, значит? — тёща подошла ближе. — Мой внук, сын моей дочери — в интернат?
— Я не это имел в виду...
— А что? Что ты имел в виду, когда говорил «какой из меня отец-одиночка»? Ты вообще помнишь, как становятся отцами? Не когда удобно — а когда решил.
Димка выглянул из комнаты. Посмотрел на них — испуганный, маленький, в пижаме с динозаврами, которую Лена купила ему на прошлой неделе.
— Папа, ты куда?
Игорь открыл рот. Закрыл.
— Никуда, — ответила за него Валентина Петровна. — Папа никуда не едет. Иди, поиграй.
Мальчик ушёл. А тёща развернулась к зятю.
— Вещи можешь не собирать. Это Ленина квартира, она её до брака купила. На тебя не оформлена.
— Вы не имеете права...
— Имею. Я её мать. А ты — никто.
Игорь вспыхнул:
— Я его отец!
— Отец — это не тот, кто сделал ребёнка. Отец — тот, кто остаётся. Всегда. Даже когда страшно. Даже когда не умеешь варить кашу.
Она подошла к нему вплотную. Пахло от неё корвалолом и чем-то горьким — то ли валерьянкой, то ли горем.
— Лена любила тебя. Я никогда не понимала за что. Терпела. Молчала. Но это закончилось. Или ты сейчас кладёшь эту сумку и идёшь к сыну — или уходишь навсегда.
— Вы не можете меня выгнать...
— Могу. И выгоню. И в суд подам на лишение родительских прав. Думаешь, я не знаю, что ты за год ни разу с ним в поликлинику не сходил? Что на утренник его Лена одна водила? Что ты даже размер его обуви не помнишь?
Игорь молчал.
— Какой размер, спрашиваю?
Тишина.
— Двадцать шестой. Он вырос из сандалий, а ты даже не заметил.
Она отвернулась. Подошла к окну.
— Уходи. Документы я оформлю сама. А ты живи как хочешь.
Игорь ушёл.
Взял сумку, взял куртку. Постоял у двери в детскую, но не зашёл.
Димка этого не видел — он играл с машинками на полу.
Валентина Петровна слышала, как хлопнула входная дверь. Как заурчал лифт. Как где-то внизу завелась машина.
Потом стало тихо.
— Баба Валя, — позвал Димка из комнаты. — А папа вернётся?
Она вытерла глаза. Выпрямилась. Пошла к внуку.
— Не знаю, маленький. Но я — буду. Всегда.
На похоронах Игоря не было.
Зато была сотня людей, которых Лена любила и которые любили её. Подруги, коллеги, соседи. Воспитательница из садика плакала так, что её пришлось отпаивать водой.
Димка держал бабушку за руку и не плакал. Он всё ещё не понимал, почему мама лежит в этом странном ящике и не просыпается.
— Баба Валя, а мама теперь ангел?
— Да, маленький. Теперь ангел.
Он кивнул. Посмотрел на небо — серое, октябрьское.
— Она же будет смотреть?
— Всегда.
Через месяц пришло письмо от адвоката Игоря.
«Отказ от родительских прав. Добровольный».
Валентина Петровна прочитала, сложила, убрала в папку с документами.
Потом приготовила ужин, помогла внуку с рисунком для садика и уложила его спать.
Ночью она достала старый альбом. Лена в первом классе — беззубая, с бантами. Лена на выпускном. Лена с Димкой на руках в роддоме — счастливая, уставшая, живая.
— Прости, дочка, — прошептала она. — Я не уберегла тебя. Но его — сберегу. Обещаю.
За стеной тихо сопел Димка.
Он ещё не знал, что папа не вернётся. Узнает — потом. Когда подрастёт.
А пока бабушка рядом. И этого достаточно.