— А мне, бабуль? — тихо спрашивала она.
— А ты, Катерина, и так справная. Вон, щёки какие наела.
Орехи — они для ума, Диме учиться надо, он мужчина, опора.
А ты иди, вон, пыль на полках протри. Девочка должна к труду привыкать.
— Кать, ты серьёзно? Она же уходит. Врачи сказали — пару дней, не больше. Может, часов….
Дима стоял в дверях кухни, комкая в руках ключи от машины. Вид у него был пар.ш..ивый.
— Я абсолютно серьёзна, Дим. Чаю хочешь? — Катя даже не повернулась, продолжая методично нарезать яблоко для дочки. — Садись, заварю свежий.
— Какой чай, Кать? — Брат шагнул вглубь комнаты. — Она там лежит, трубки эти везде, сипит...
Она тебя звала утром. «Катенька», говорит, «где Катенька?». У меня аж сердце зашлось. Неужели ты не придёшь?
Это же бабушка! Последний шанс, понимаешь?
Катя аккуратно сложила дольки на тарелочку и только тогда посмотрела на брата.
— Для тебя — бабушка. Для неё ты — Димочка, свет в оконце, единственный наследник и надежда рода.
А я... я для неё никогда не существовала.
Ты правда думаешь, что мне нужно это «прощание»?
О чём нам говорить, Дим? Что я должна ей простить? Или она мне?
— Да забудь ты про эти обиды детские! — Дима грохнул ключами по столу. — Да, она тебя не любила так, как меня. Ну и что?
Она ста..рый человек, у неё свои заскоки были. Но она уми.рает! Нельзя же быть такой... злой.
— Я не злая, Дим. Я просто к ней не чувствую ничего. Иди сам. Посиди с ней, подержи за руку, ей твоё присутствие важнее в сто раз, чем моё.
Ты же её золотце, солнышко. Вот и свети ей до конца!
Дима посмотрел на сестру так, развернулся и молча вышел, хлопнув дверью.
Катя вздохнула, взяла тарелку с яблоками и пошла в детскую.
***
В их семье всё всегда было чётко поделено. Нет, родители-то их любили одинаково — и Катю, и Диму.
В доме всегда было шумно, весело, пахло пирогами и какими-то бесконечными походами.
Но вот Клавдия Васильевна, бабушка, была человеком иного склада.
— Димочка, иди сюда, соколик, — шелестела бабушка, когда они приезжали к ней на выходные. — Гляди, что я тебе припасла.
Орешки грецкие, сама чистила! И конфеты «Мишка на севере». Свеженькие!
Катя, которой тогда было семь, стояла рядом и смотрела, как бабушка достаёт из старинного буфета заветный кулёк.
— А мне, бабуль? — тихо спрашивала она.
Клавдия Васильевна одаривала внучку коротким, колючим взглядом.
— А ты, Катерина, и так справная. Вон, щёки какие наела.
Орехи — они для ума, Диме учиться надо, он мужчина, опора.
А ты иди, вон, пыль на полках протри. Девочка должна к труду привыкать.
Дима, красный от смущения, забирал кулёк и боком-боком выходил в коридор, а Катя шла протирать пыль.
Ей не было обидно. Странно, но факт — маленькая Катя воспринимала это как погоду.
Ну вот дождь идёт, а бабушка любит Диму. Так бывает…
В коридоре её обычно ждал брат.
— На, — он совал ей в руку половину конфет и горсть орехов. — Только не ешь при ней, а то опять ворчать начнёт.
— Тебе же нужнее, — улыбалась Катя. — Для ума.
— Да ну его, этот ум, — морщился Дима. — Она ж сума..сшедшая. Давай, жуй быстро.
Они сидели на лестнице, ведущей на чердак, и дружно хрустели «запрещён.кой». Дима всегда делился. Всегда.
Даже когда бабушка совала ему деньги «на мороженое» втайне от матери, он тут же бежал к Катьке:
— Слышь, там на два «Пломбира» хватит и ещё на жвачку с наклейкой. Погнали?
Брат всегда был ее опорой, его любовь компенсировала бабушкину холодность настолько успешно, что Катя даже не замечала дефицита.
Шли годы. Клавдия Васильевна старела. Когда Диме исполнилось восемнадцать, она торжественно объявила, что переписывает на него вторую свою двухкомнатную квартиру в центре.
— Опора семьи должна иметь свой угол, — провозгласила она на семейном совете. — Чтобы привёл хозяйку в свой дом, а не по углам мыкался.
Мама тогда только вздохнула. Она знала крутой нрав своей матери и спорить не решалась, но вечером, когда все разошлись, зашла в комнату к Кате.
— Доченька, ты не думай... Мы с отцом всё видим. Мы решили так: те деньги, что мы на машину откладывали и на расширение, мы тебе отдадим.
Это будет твой первый взнос на жильё. Чтобы честно было.
— Мам, да ладно тебе, — Катя обняла её. — Диме квартира нужнее, он вон с Иркой уже жениться собрался. А я пока в общаге поживу.
— Нет, Кать, так нельзя. У бабушки свои причуды, но мы — родители. Мы не можем одного выделить, а другую оставить. Так что бери и не спорь.
Катя не взяла.
Дима ушёл в подаренную бабушкой квартиру сразу после свадьбы, и в их родительской трёшке стало просторнее.
Катя заняла бывшую комнату брата, расставила там свои книги, мольберт, и впервые почувствовала, как это здорово — когда никто не делит любовь на «правильную» и «неправильную».
Отношения с братом от этого наследственного вопроса не испортились ни на йоту. Наоборот, Дима чувствовал какую-то неловкую вину.
— Кать, ты заезжай к нам, — говорил он, заглядывая в гости. — Ирка пирогов напекла. А бабушка... ну, ты ж знаешь. Она вчера опять звонила, спрашивала, не потратил ли я «её» деньги на твои хотелки.
— И что ты сказал?
— Сказал, что потратил всё на игровые автоматы и элитный ал.кого..ль, — Дима хохотнул. — Она три минуты в трубку сопела, потом выдала: «Это тебя Катька плохому научила!»
— Ну естественно, — Катя улыбнулась. — Кто же ещё.
***
Когда Катя вышла замуж за Олега и родился ребенок, вопрос жилья встал ребром. Мама тогда снова проявила чудеса дипломатии.
— Слушайте, дети, — сказала она. — У нас трёшка большая. У Димы своя двушка. Катя, вы с Олегом сейчас на съёмной.
Давайте так: разменяем нашу на однушку и двушку. В однушку мы с отцом, а Катя — в двушку с мужем.
— Мам, — вмешался Дима. — Я от своей доли в нашей общей квартире отказываюсь. Сразу. У меня есть от бабушки жильё, мне за глаза хватит.
Пусть Катя забирает всё, расширяются, строятся. У них дочка родилась, им нужнее.
— Дим, ты чего? — Олег, муж Кати, даже опешил. — Это же куча денег. Ты уверен?
— Уверен. Мы с Катькой всю жизнь всё пополам делили. Она из-за бабули и так недополучила внимания. Так что даже не спорьте. Это моё слово.
Катя тогда расплакалась. Не от радости за квадратные метры, а от того, что её брат — самый лучший человек на свете.
Они действительно обменяли родительскую квартиру и каждый остался при своем.
Мама часто приезжала помогать с внучкой, Дима с женой и сыновьями бывали у них каждые выходные.
А Клавдия Васильевна жила одна. Дима возил ей продукты, чинил краны, выслушивал бесконечные жалобы на здоровье и «неблагодарную Катьку».
— Она хоть раз позвонила? — вопрошала бабушка, поджимая губы. — Хоть раз спросила, как у меня давление?
— Ба, ну ты же сама её знать не хотела, — мягко отвечал Дима. — Ты же ей слова доброго не сказала за двадцать лет. С чего ей звонить?
— Я её воспитать хотела! — гордо заявляла старуха. — Женщина должна знать своё место! А она... Вон, квартиру оттяпала, мать из дома выжила.
Дима только вздыхал. Объяснять что-то было бесполезно.
***
Катя сидела на кухне, память то и дело подсовывала ей картинки.
Вот бабушка отпихивает её руку от банки с вареньем. Вот она хвалит Димин корявый рисунок и молча проходит мимо Катиной грамоты за победу в олимпиаде.
Вот она на свадьбе Димы сидит королевой, а на Катину — даже не пришла, сказала, что больна.
— Мам, а почему мы к бабе Клаве не едем? — дочка заглянула на кухню. — Дядя Дима сказал, что она сильно болеет.
— Потому что баба Клава хочет видеть только дядю Диму, котик, — Катя погладила дочку по голове. — Ей так спокойнее.
— Она злая? — дочь прищурилась.
— Нет, — Катя задумалась. — Она просто не умела любить всех сразу. У неё в сердце было место только для одного человека. Так бывает.
Вечером снова позвонил брат.
— Всё, Кать. Час назад.
— Соболезную, Дим. Тебе очень тяжело, я знаю.
— Она до последнего тебя ждала, — соврал брат. Катя знала, что соврал — из доброты, из желания их примирить хотя бы в этой точке. — Сказала: «Пусть у Кати всё будет хорошо».
— Спасибо, Дим... Приезжай завтра к нам. Посидим, помянем. Я пирог испеку.
— Приеду... Кать, а ты не жалеешь? Ну, что не пошла?
Катя врать не стала.
— Нет, Дима. Не жалею. К чему это лицемерие? Ни я ее, ни она меня видеть не хотела…
Брат недолго помолчал.
— Наверное, ты права, — вздохнул он. — Ты всегда у нас была самая рассудительная. Ладно, до завтра.
Похороны прошли тихо. Катя была — ради мамы и брата. Она стояла чуть поодаль, в чёрном пальто, глядя на то тоскливое небо, которое почему-то всегда нависает над кладбищами в такие моменты. Когда гроб опускали в могилу, она не плакала.
Брат подошёл к ней, обнял за плечи.
— Ты как?
— Нормально, Дим. Правда.
— Знаешь, — он помолчал. — Я тут в её квартире разбирался... Нашёл шкатулку. Там старые фотографии.
Твои там тоже есть. Много. И все вырезаны аккуратно из общих снимков. Она их отдельно хранила.
Катя удивлённо подняла брови.
— Зачем?
— Не знаю. Может, всё-таки что-то чувствовала, но не умела показать? Боялась, что если признает тебя, то мне меньше достанется? Ста.рики — они странные.
— Может быть, — Катя пожала плечами. — Но это уже не имеет значения.
Они шли к выходу с кладбища под одним зонтом — высокий, крепкий Дима и хрупкая Катя.
— Слушай, — сказал Дима, когда они подошли к машинам. — Я тут подумал... Квартиру ту я продавать буду.
Себе возьму трешку на свои, куплю ребятам по однушке на будущее, а остаток... Давай фонд какой-нибудь откроем? Или детской больнице поможем? Ну, чтобы эти «бабушкины» деньги хоть кому-то радость принесли просто так...
Катя посмотрела на брата и впервые за эти дни по-настоящему тепло улыбнулась.
— Знаешь, Дим... Это была бы отличная месть Клавдии Васильевне. Самая добрая месть в мире.
— Значит, договорились?
— Договорились.
Они разъехались в разные стороны. Катя ехала по городу, слушала музыку и чувствовала, как внутри неё окончательно устанавливается полный штиль.
Наверное, брат прав. Пусть часть денег уйдут на лечение какого-нибудь ребенка. Так будет справедливо.