Людмила поставила на стол тарелку с жареной картошкой и посмотрела на мужа. Виктор уткнулся в телефон, не поднимая глаз.
– Витя, а тебе не кажется, что этот ремонт у Светки как-то подозрительно затянулся? Уже третий месяц, а у нее только обои в прихожей переклеены.
Он отмахнулся, даже не взглянув на нее.
– Не выдумывай. Человеку помощь нужна, а ты со своими подозрениями.
– Да я не подозреваю, я просто говорю, что...
– Люда, ну хватит. Я устал. Давай поужинаем спокойно.
Она села напротив, налила себе чай. В квартире стояла та самая тишина, которая бывает в долгих браках, тишина привычная, как старый халат. Тридцать пять лет вместе. Две комнаты в панельной девятиэтажке на окраине Москвы, доставшиеся от родителей. Советский сервиз в серванте, который доставали только на большие праздники. Фиалки на подоконнике, которые упорно не хотели цвести последние десять лет, несмотря на все ее усилия.
Виктор жевал картошку, листая что-то в телефоне. Людмила смотрела на него и думала о том, когда же они стали чужими людьми за одним столом. Было ли это постепенно, по миллиметру в день, или она просто не заметила момента, когда все изменилось.
– Завтра опять к Свете пойдешь? – спросила она, стараясь, чтобы голос звучал обыденно.
– Ага. Обещал полку повесить в комнате. Там же одна женщина, кто ей поможет.
– Я тоже женщина, – вырвалось у Людмилы, – и одна. Когда ты в последний раз у нас что-то чинил?
Виктор поднял на нее взгляд. В его глазах мелькнуло раздражение.
– Что ты от меня хочешь? Я работаю, устаю. У нас все в порядке, а Светке реально нужно. После развода она совсем одна осталась.
После развода. Это было три года назад. Света ныла тогда без конца, приходила к ним, плакала на кухне, и Людмила утешала ее, заваривала липовый чай, гладила по плечу. А Виктор сидел рядом и тоже что-то говорил про то, что "все будет хорошо" и "найдешь себе еще счастье". Светке тогда было пятьдесят три.
Людмила встала из-за стола, начала убирать посуду. За окном темнело. Апрель выдался холодным, по утрам еще лежал иней.
– Не дождешься ты от этих фиалок цветов, – сказал Виктор, проходя мимо подоконника. – Надо новые купить.
– Может, им просто условия не подходят, – ответила она, не оборачиваясь.
Он фыркнул и ушел в комнату. Через минуту оттуда донесся звук телевизора. Футбол.
Людмила помыла посуду, вытерла руки полотенцем с вышитыми петухами – подарок от дочери Ани лет десять назад, – и села у окна. На улице зажглись фонари. Во дворе гуляла молодая пара с коляской. Людмила проводила их взглядом и подумала о том, что доверие в браке – штука странная. Ты строишь его годами, кирпичик к кирпичику, а потом оно может рассыпаться за секунду. Или медленно крошиться, и ты не сразу заметишь, что стена уже дала трещину.
***
Света позвонила на следующий день утром.
– Людк, привет! Ты как?
– Нормально. Ты как?
– Да вот, мучаюсь с этим ремонтом. Рабочие обещали вчера приехать, не приехали. Витя твой золотой вообще, без него бы я пропала. Вчера полку повесил, а то книги на полу лежали, квартира как склад выглядела.
Людмила слушала ее щебетание и представляла: однокомнатная хрущевка на четвертом этаже без лифта, вечный беспорядок, романтические романы стопками на подоконниках. Света всегда жила как-то воздушно, несерьезно. Деньги в руках не держались, работала библиотекарем всю жизнь, зарабатывала копейки. После развода муж оставил ей квартиру и исчез из ее жизни. Говорил, что устал от ее вечной драмы.
– Люд, ты слушаешь?
– Слушаю.
– Я говорю, приходи в гости! Давно не виделись нормально. Посидим, чайку попьем. Я пирог испекла с яблоками.
– Приду как-нибудь, – ответила Людмила уклончиво. – Мне сейчас надо на рынок сходить.
Она положила трубку и посмотрела на календарь. Середина апреля. Три месяца Виктор ходит к Свете "помогать с ремонтом". Три месяца он возвращается домой в приподнятом настроении, насвистывает что-то под душем, стал чаще бриться. На прошлой неделе надел рубашку, которую она подарила ему на день рождения два года назад и которая лежала в шкафу нетронутой. "Витя, ты в новой рубашке?" – "Да вот, решил надеть, а что?"
Людмила встала, подошла к зеркалу в прихожей. Пятьдесят восемь. Седина, которую она уже не красила последний год. Морщины у глаз. Лишние килограммов пятнадцать, от которых не могла избавиться, хотя и не особо пыталась. Она была бухгалтером тридцать пять лет, на пенсию вышла в пятьдесят пять. Привыкла к цифрам, к порядку, к логике. И сейчас цифры не сходились.
Мужчина шестидесяти лет. Женщина пятьдесят шести. Ремонт, который не кончается. Помощь, которая требуется каждый день. Новая рубашка. Свежее бритье.
Она взяла сумку и вышла из дома.
***
Рынок шумел, как всегда. Людмила купила творог, зелень, помидоры. У входа продавали рассаду, и она остановилась, разглядывая лотки. Может быть, на дачу что-то купить. Дача. Они давно туда не ездили. С прошлого года Виктор все отмахивался: "Зачем тебе эта дача, сиди дома, отдыхай". А раньше он сам рвался туда каждые выходные, копался в грядках, чинил забор.
– Людмила Петровна!
Она обернулась. К ней шла соседка снизу, Вера Ивановна, маленькая, кругленькая, с вечной улыбкой на лице.
– Здравствуйте, Вера Ивановна.
– Здравствуйте, здравствуйте! Овощи покупаете? Я вот огурцы взяла, красота какая. А вы как поживаете? Виктора давно не вижу, всё на работе, наверное?
– Да нет, он на пенсии уже, подрабатывает немного.
– Ах да, я и забыла! Время летит быстро. Вот мой-то совсем разленился, сидит дома, телевизор смотрит. Говорю ему: иди хоть в магазин сходи, а он – зачем, мол, ты сходишь. Мужики наши такие, правда?
Людмила улыбнулась натянуто.
– Да уж.
Они постояли еще немного, поговорили о погоде, о ценах, о том, что внуки Веры Ивановны приезжают на майские праздники. Людмила слушала вполуха. Ей вдруг захотелось домой, в тишину своей квартиры, где можно сесть у окна с книгой и не думать ни о чем.
Но дома было пусто. Виктор ушел еще утром. "К Свете, – сказал он, застегивая куртку. – Обещал дверь в ванной отрегулировать, у нее там петли скрипят". Людмила только кивнула.
Она разложила покупки, заварила себе чай. Села за стол, открыла детектив, который читала последнюю неделю. Но буквы расплывались перед глазами. Она думала о Свете, о ее голосе в трубке: "Витя твой золотой". О том, как Света смотрела на Виктора последние месяцы, когда заходила к ним. Такой взгляд... благодарный. Восхищенный. Света всегда любила драму, романтику. Она зачитывалась любовными романами, смотрела сериалы про страсти и измены. Разведясь, говорила, что "больше никогда не свяжется с мужчиной", что "все они одинаковые". А потом вдруг начала краситься ярче, покупать новые халаты.
Людмила встала, прошлась по квартире. Остановилась у серванта, где стоял свадебный сервиз. Белый, с золотой каемкой. Они получили его в подарок от родителей Виктора. Тридцать пять лет назад. Она была тогда худенькой, с длинной косой. Виктор – высоким, подтянутым, с искрой в глазах. Он ухаживал за ней полгода, приносил цветы, водил в кино. Они расписались в августе, жили сначала у его родителей, потом получили эту квартиру. Родилась Аня. Жизнь шла своим чередом: работа, садик, школа, институт дочери, ее свадьба, рождение внука. Всё как у всех.
Кризис среднего возраста. Людмила слышала это выражение по телевизору, читала в журналах. Мужчины в этом возрасте якобы начинают искать новых ощущений, молодости, подтверждения своей мужественности. Но Виктору шестьдесят. Это уже не средний возраст. Это старость на пороге.
Она засмеялась невесело. Старость. Они оба старые. А Света... Света тоже не девочка. Пятьдесят шесть. Но она всегда умела казаться младше, беззащитнее. Может быть, в этом и было дело.
***
Виктор вернулся к вечеру. Он был в хорошем настроении, напевал что-то, проходя в ванную.
– Как дела? – спросила Людмила из кухни.
– Нормально! Дверь починил, полки прибил еще две. Света довольная, говорит, квартира преображается.
– Это хорошо.
Она поставила на стол ужин. Они ели молча. Людмила думала о том, что надо спросить прямо. Просто взять и спросить: "Витя, у тебя что-то с Светой?" Но слова застревали в горле. Может быть, она действительно придумывает. Может быть, он просто помогает старой подруге, а она накручивает себя.
– Люда, – сказал вдруг Виктор, – а давай на майские на дачу не поедем? Я хотел остаться в городе. Отдохнуть дома.
– Почему?
– Да устал я. Хочется никуда не ехать, полежать, телевизор посмотреть.
– Раньше ты любил на дачу ездить.
– Раньше было раньше. Мы стареем, Люд. Надо беречь силы.
Стареем. Она посмотрела на него, на его седые виски, на складки на шее, на руки с выступающими венами. Да, они старели. Но почему-то она чувствовала это острее, чем он. Он выглядел помолодевшим последние месяцы. Словно сбросил лет десять.
– Хорошо, – сказала она. – Не поедем.
После ужина Виктор ушел в комнату, включил телевизор. Людмила легла в постель рано, но долго не могла уснуть. Лежала, смотрела в потолок, слушала его храп из соседней комнаты. Они спали раздельно уже лет пять. "Я храплю, не хочу тебя будить", – сказал он тогда и переселился на диван в зале. Она не возражала. Ей тоже было удобнее одной.
Но сейчас, лежа в темноте, она думала о том, когда же они стали просто соседями. Людьми, которые делят одну квартиру, один быт, но живут параллельными жизнями. Было ли это изменой? Та, другая, с женщиной. Или это случилось раньше, когда они перестали разговаривать по-настоящему, касаться друг друга, смеяться вместе.
Она заснула только под утро и проснулась от звонка телефона.
– Мам, привет!
Аня. Дочь звонила раз в неделю, по воскресеньям. Она жила в Казани с мужем и сыном. Приезжала в Москву раз в год, на недельку.
– Привет, доченька.
– Как вы там? Папа дома?
– Спит еще.
– Мам, я хотела спросить... На майские мы, может быть, приедем. Тёма просится к вам, соскучился. Ты не против?
– Конечно, не против. Приезжайте.
Они поговорили еще немного о погоде, о садике, о том, что Тёма научился читать. Людмила слушала голос дочери и чувствовала, как внутри теплеет. Аня была единственным человеком, с которым она могла быть собой. Хотя и дочери она не рассказывала о своих подозрениях. Не хотела нагружать. У Ани своя жизнь, свои заботы.
После разговора Людмила встала, умылась, оделась. Сегодня воскресенье. Виктор проснулся около десяти, позавтракал молча и собрался уходить.
– Куда? – спросила Людмила.
– К Свете. Обещал картину повесить.
– Витя, сегодня воскресенье.
– Ну и что? Мне не трудно.
– Аня звонила. Сказала, что приедут на майские с Тёмой.
– Хорошо. Скажи, чтоб приезжали.
Он ушел, даже не попрощавшись. Людмила осталась одна. Села у окна, смотрела на двор, на детскую площадку, где визжали малыши на качелях. Смотрела и думала о том, что пора перестать притворяться. Она знала. Где-то глубоко внутри, она знала всё.
***
Прошла еще неделя. Виктор ходил к Свете каждый день. Возвращался поздно, уставший, но довольный. Людмила больше не спрашивала. Она наблюдала. Считала. Три часа у Светы. Четыре. Пять. Чтобы повесить картину, нужно полчаса. Чтобы прибить полку – час максимум. Что они делали остальное время?
Она представляла. Они сидели на кухне, пили чай. Света рассказывала ему о своих проблемах, о том, как ей тяжело одной, как она благодарна ему за помощь. Виктор чувствовал себя нужным, важным. Героем. А дома его ждала жена, которая привыкла обходиться без его помощи. Жена, которая могла сама и гвоздь забить, и кран починить, и с документами разобраться. Жена, которая не восхищалась им, а просто жила рядом.
Людмила встала, подошла к зеркалу. Посмотрела на себя долго, внимательно. Она была уставшей. Не от работы – она на пенсии. Уставшей от жизни. От этого брака, от этой квартиры, от этого ожидания. Ожидания чего? Что он вернется? Что всё наладится?
Она взяла телефон, набрала номер Светы.
– Алло?
– Привет, Свет. Это я.
– Люд! Как дела?
– Нормально. Слушай, я тут пирожков напекла. Хочу завезти тебе. Можно сейчас подъехать?
– Сейчас? – в голосе Светы прозвучало что-то... настороженность? – Да, конечно. Приезжай.
Людмила повесила трубку. Взяла пустой контейнер, положила туда пару яблок для правдоподобия. Оделась. Вышла из дома.
Света жила в соседнем районе, двадцать минут пешком. Людмила шла медленно, не торопясь. Весна в этом году была холодной, но сейчас светило солнце. На деревьях набухали почки. Пахло талым снегом и свежестью.
Она подошла к дому Светы. Старая пятиэтажка, серая, с облупившейся штукатуркой. Во дворе стояла машина Виктора. Серая "Лада", десять лет как минимум. Людмила остановилась, посмотрела на машину. Сердце билось ровно, спокойно. Никакой паники. Только холодная ясность.
Она поднялась на четвертый этаж. Перед дверью постояла минуту. Потом позвонила.
Дверь открылась не сразу. Света появилась на пороге в новом розовом халатике, с накрашенными глазами, с румянцем на щеках.
– Люд, заходи!
– Спасибо.
Людмила вошла. В прихожей пахло кофе и какими-то духами. Дешевыми духами, которые Света всегда любила.
– Я тебе пирожков принесла, – сказала Людмила, протягивая контейнер.
– Ой, спасибо! Проходи на кухню, чаю попьем.
Они прошли в узкий коридор. Людмила увидела его сразу. Виктор сидел за кухонным столом в трусах и футболке. На столе стояла бутылка вина, два бокала. Он замер, увидев ее. Лицо стало белым, как мел.
– Сикстинскую капеллу расписываете? – спросила Людмила ровным голосом. – В трусах, Витя? Новая методика отделки потолков?
Повисла тишина. Света открыла рот, закрыла. Виктор попытался встать, но ноги не слушались.
– Люд, я...
– Не надо. Я всё вижу.
Она посмотрела на них обоих. На Свету в розовом халатике, на Виктора в трусах. На вино, на бокалы. На этот уют, который они создали. Ее муж и ее подруга.
– Предательство подруги, – сказала она тихо. – Знаешь, Света, я тебя утешала, когда твой муж ушел. Сидела с тобой ночами, слушала твои рыдания. А ты... Ты взяла моего мужа. Как хорошо, правда?
– Люда, мы не хотели... – начала Света, и по ее щекам потекли слезы. – Так получилось. Мы не планировали.
– Так получилось, – повторила Людмила. – Конечно. Само собой. Он случайно снял штаны, ты случайно надела новый халат. Вино само открылось.
– Люда, давай поговорим дома, – сказал Виктор, наконец найдя голос. – Я объясню.
– Не надо ничего объяснять. Мне всё понятно.
Она развернулась и вышла. Не хлопнула дверью. Просто закрыла ее тихо, аккуратно. Спустилась по лестнице. На улице остановилась, вдохнула полной грудью. Странно. Она думала, что будет плакать. Кричать. Бить посуду. Но внутри была пустота. Холодная, спокойная пустота.
Она пошла домой.
***
Виктор вернулся через два часа. Людмила сидела на кухне, пила чай. Перед ней лежала стопка его документов: паспорт, пенсионное удостоверение, страховой полис.
– Люда, нам надо поговорить.
– Не надо.
– Послушай меня!
– Витя, – она подняла на него глаза, – я не хочу сцен. Не хочу объяснений. Мне всё ясно. Собирай вещи. Я вызвала такси. Оно будет через полчаса.
– Ты с ума сошла! Это моя квартира!
– Квартира оформлена на меня. Досталась от моих родителей. Так что это моя квартира. Твои вещи я сложила в коробки. Они в прихожей.
Виктор стоял, открыв рот. Потом начал кричать. Что она не имеет права. Что он тоже прописан здесь. Что тридцать пять лет вместе нельзя вот так просто перечеркнуть.
Людмила слушала его крик и думала о том, как странно. Измена мужа – это больно. Но больнее было осознавать, что она столько лет жила с человеком, которого не знала. Который мог так легко предать. И не просто предать, а сделать это с ее подругой. С женщиной, которой они оба помогали, которую жалели.
– Время вышло, – сказала она, когда он замолчал. – Такси ждет.
– Я не уйду!
– Уйдешь. Потому что если ты не уйдешь сам, я вызову полицию. Скажу, что ты угрожаешь мне. Хочешь скандала? Чтобы весь подъезд узнал? Вера Ивановна снизу?
Он посмотрел на нее долгим взглядом. В его глазах было что-то похожее на удивление. Словно он впервые видел ее.
– Ты изменилась, – сказал он тихо.
– Нет. Я просто перестала терпеть.
Он ушел. Взял коробки, документы. Людмила закрыла за ним дверь на все замки. Села на пол в прихожей, прислонилась спиной к двери. Сидела так минут десять, может, двадцать. Потом встала, прошла в комнату. Легла на кровать, уставившись в потолок.
Тихо.
Так тихо, как не было уже много лет.
***
Первые дни были странными. Людмила просыпалась рано, по привычке. Шла на кухню, ставила чайник. И только потом вспоминала, что готовить завтрак надо только для себя. Никакой яичницы с сосисками, которую любил Виктор. Никаких его носков, разбросанных по квартире. Никакого храпа из соседней комнаты.
Тишина.
Она ела что хотела. Творог с медом. Салат из овощей. Позволила себе то, что не ела годами, – селёдку под шубой на ужин. Просто потому что хотелось. Виктор терпеть не мог селёдку.
Включала телевизор, смотрела старые фильмы. "Служебный роман". "Ирония судьбы". Те самые, которые они смотрели вместе когда-то, в начале их брака. Она плакала, глядя на экран. Но не от горя. От чего-то другого. От осознания, что жизнь прожита не так. Что доверие в браке – это не просто слова. Что без него всё остальное не имеет смысла.
Света звонила. Несколько раз. Людмила не брала трубку. Потом пришла смс: "Прости меня. Я не хотела. Всё вышло само собой". Людмила удалила сообщение.
Виктор тоже звонил. Один раз. Людмила ответила.
– Что?
– Я хотел сказать... Я заберу остальные вещи.
– Хорошо. Позвони заранее, я оставлю их в подъезде.
– Люда, может быть, мы...
– Нет.
Она повесила трубку.
Аня звонила по расписанию, по воскресеньям. Людмила не говорила ей об отце. "Как папа?" – "Хорошо. Занят". Зачем нагружать дочь. Она узнает потом. Когда приедет.
Дни шли. Людмила привыкала к одиночеству после развода. Хотя формально они ещё не были разведены. Но это была формальность. Внутри она уже была свободна.
Странное это чувство – свобода. Она думала, что будет тяжело. Что захочется вернуть всё назад. Но с каждым днем ей становилось всё легче. Словно с плеч упал груз, который она несла столько лет.
***
Прошёл месяц. Потом второй. Май. На майские Аня не приехала, отменила в последний момент: "Мам, прости, у Тёмы соревнования, не можем". Людмила не расстроилась. Ей было хорошо одной.
Она начала выходить гулять по вечерам. Не далеко, вокруг дома. Открыла для себя парк неподалеку, о котором раньше не знала. Сидела там на скамейке, читала детектив. Наблюдала за людьми. Молодые мамы с колясками. Старики, играющие в домино. Подростки на роликах.
Жизнь после 50. Она думала раньше, что это конец. Что всё главное уже случилось, осталось только доживать. Но сейчас, сидя на скамейке в парке, она вдруг поняла: может быть, это начало. Начать жизнь с чистого листа можно в любом возрасте. Даже в пятьдесят восемь.
Фиалки на подоконнике вдруг начали выпускать бутоны. Людмила заметила это однажды утром, поливая их. Крохотные фиолетовые бутончики на нескольких кустиках. Она замерла, глядя на них. Десять лет они не цвели. Десять лет она ухаживала за ними, меняла землю, подкармливала, но они упорно стояли зелёными, без единого цветка.
А теперь зацвели.
– Вам тоже нужно было личное пространство, да? – сказала она вслух цветам. – Чтобы никто не мешал.
Она засмеялась. Разговаривает с фиалками. Вот до чего дошло. Но ей было всё равно. В квартире больше никто не услышит.
Вера Ивановна с первого этажа встретила её однажды у подъезда.
– Людмила Петровна! Как давно не виделись! А где же Виктор Иванович?
– Переехал, – ответила Людмила коротко.
– Как переехал? Куда?
– К другой женщине.
Вера Ивановна остолбенела. Потом её лицо исказилось от жалости.
– Ой, милая моя... Как же так? Вы же столько лет вместе! Мужики они такие, в этом возрасте совсем крыша едет. Кризис, говорят, средний. Хотя какой уже средний, старики же. Вы держитесь там, да? Если что, я рядом.
– Спасибо, Вера Ивановна. Я держусь.
Она поднялась к себе, закрыла дверь. Села у окна. Кризис среднего возраста. Все вокруг готовы оправдать мужчину. "Возраст такой". "Гормоны". "Ищет себя". А женщина должна терпеть. Понимать. Прощать.
Но она не будет.
У неё теперь были границы в отношениях. Чёткие, ясные границы. Измена – это граница, которую нельзя переступать. Предательство – тоже. Она потратила на этот брак тридцать пять лет. Она не будет тратить оставшиеся годы на человека, который её не ценил.
Телефон зазвонил. Незнакомый номер.
– Алло?
– Люда, это я.
Виктор. Она узнала его голос сразу, хотя он звучал как-то странно. Устало.
– Что тебе нужно?
– Я... Я хотел поговорить.
– Мы уже всё сказали.
– Пожалуйста. Выслушай меня.
Людмила помолчала. Потом вздохнула.
– Говори.
– Я ошибся. Понимаешь? Это была ошибка. Глупость. Я не знаю, что на меня нашло. Света... Она не та, кем я думал. Она невыносимая. Капризная. Ничего не умеет, только ноет. Каждый день истерики. То ей холодно, то жарко, то деньги нужны, то внимание. Я устал от неё за эти два месяца больше, чем от тебя за тридцать пять лет.
Людмила слушала и думала о том, как же он глуп. Он сравнивает. Словно она товар на витрине, который можно оценить и выбрать лучший вариант.
– Витя, ты понимаешь, что говоришь?
– Понимаю. Я говорю, что хочу вернуться. Домой. К тебе.
– Нет.
– Люда, тридцать пять лет вместе! Нельзя просто так всё бросить!
– Это ты бросил. Ты сделал выбор.
– Я ошибся!
– И что? Я должна простить? Принять тебя обратно? Делать вид, что ничего не было?
– Я больше не буду. Клянусь.
Людмила засмеялась. Не от радости, от горечи.
– Витя, ты слышишь себя? "Больше не буду". Как ребёнок. Ты изменил мне с моей подругой. Ты предал меня. Предал нашу семью. Наши тридцать пять лет. И теперь, когда твой роман не оправдал ожиданий, ты хочешь вернуться. Не потому что любишь меня. Не потому что раскаиваешься. А потому что тебе неудобно. Некомфортно.
– Нет! Я люблю тебя. Я всегда любил.
– Неправда. Любовь – это уважение. Это доверие. А ты не уважал меня. Воспринимал как должное. Как мебель. Я готовила, стирала, убирала. Я решала все проблемы. Я была рядом. А ты? Ты даже не видел меня. Для тебя я была невидимой. Пока не появилась Света, которая восхищалась каждым твоим движением.
– Люда...
– Я не злюсь на тебя, Витя. Честно. Я просто поняла, что мне больше не нужен этот брак. Мне хорошо одной. Я дышу полной грудью. Я ем что хочу, смотрю что хочу, делаю что хочу. У меня есть личное пространство. Спокойствие. Умиротворение. Это дороже, чем жить с человеком, который меня не ценит.
– Я ценю! Я теперь понял, как я ценю!
– Слишком поздно.
– Люда, пожалуйста...
Она услышала в его голосе слёзы. Виктор плакал. Мужчина шестидесяти лет плакал в трубку.
– Ты сделал свой выбор, Витя. Я свой тоже сделала. Мне сейчас хорошо. Иди своей дорогой.
Она положила трубку. Села на диван, обхватила колени руками. И заплакала.
Не от горя. Не от жалости к себе. От облегчения. От того, что груз, который она несла столько лет, наконец упал с её плеч. Что она свободна. Что она сильная. Что у неё есть уважение к себе, и это важнее, чем любой брак.
Плакала долго. Потом вытерла слёзы, пошла на кухню, заварила себе чай. Взяла с полки старую книгу, детектив Агаты Кристи, который перечитывала раз в пять лет. Села у окна. За окном садилось солнце. Небо окрашивалось в розовые и оранжевые тона.
Фиалки на подоконнике раскрыли бутоны полностью. Яркие, фиолетовые, живые.
Телефон зазвонил снова.
– Алло?
– Алло, мам, как ты? Что делаешь?
Аня. Родная, любимая. Единственная.
Людмила улыбнулась.
– Сижу, смотрю в окно. Дождь начался. Фиалки мои цветут.
– Фиалки? У тебя же они лет десять не цвели...
– Вот именно. А теперь цветут. Рассказывай, как там внук?
– Мам, подожди. У тебя голос какой-то странный. Ты плакала?
– Плакала. Но сейчас уже нет.
– Что случилось?
Людмила помолчала. Посмотрела на фиалки, на дождь за окном, на свою чашку с чаем. На эту тишину, которая больше не пугала. Которая стала её союзником.
– Расскажу потом. Когда приедешь. Это долгая история.
– Мам, ты меня пугаешь.
– Не бойся. Со мной всё хорошо. Правда. Может быть, даже лучше, чем было много лет.
– Серьёзно?
– Серьёзно. А как Тёма? Как соревнования прошли?
Аня начала рассказывать про внука, про его успехи в плавании, про то, как они ходили в зоопарк. Людмила слушала, прикрыв глаза. Голос дочери обволакивал, согревал.
Отношения в зрелом возрасте. Какими они должны быть? Она не знала. Может быть, встретит ещё кого-то. Может быть, останется одна. Это не важно. Главное, что теперь она знала себе цену. Знала, чего хочет. Знала свои границы.
Развод без скандала – это возможно. Она не кричала. Не била посуду. Не устраивала сцен. Просто отпустила. Потому что держаться за то, что уже умерло, бессмысленно.
Жизнь после 50 – это не конец. Это возможность начать заново. Узнать себя. Найти спокойствие и умиротворение, которых не было раньше. Найти одиночество после развода не как наказание, а как дар.
– Мам, ты слушаешь?
– Слушаю, доченька. Слушаю.
– Может, нам всё-таки на лето приехать? Недельки на две? Тёма так хочет.
– Приезжайте. Буду очень рада.
Они попрощались. Людмила положила трубку, допила чай. Встала, подошла к зеркалу. Посмотрела на своё отражение. Седые волосы, морщины, усталые глаза. Но в этих глазах было что-то новое. Сила. Достоинство. Покой.
Она улыбнулась своему отражению.
– Ничего, – сказала она вслух. – Мы справимся.
***
Прошло ещё два месяца. Июль. Жара стояла невыносимая. Людмила каждый вечер поливала фиалки, открывала окна настежь, пытаясь поймать хоть какое-то движение воздуха.
Она записалась в библиотеку неподалёку от дома. Та самая библиотека, где раньше работала Света. Новая библиотекарь, молодая девушка лет тридцати, выдавала ей книги и советовала новинки. Людмила брала детективы, мемуары, иногда классику. Перечитала "Анну Каренину" и удивилась, как по-другому воспринимается книга в её возрасте.
Она начала вязать. Давно не делала этого, лет двадцать. Связала носки для внука, потом свитер для Ани. Руки сами вспомнили движения, спицы цокали мерно, успокаивающе. Она сидела по вечерам у окна, вязала и смотрела старые советские фильмы по телевизору. "Москва слезам не верит". "Осенний марафон". Плакала иногда, но это были светлые слёзы.
Вера Ивановна заходила пару раз, приносила пирожки, спрашивала, как дела. Они пили чай на кухне, разговаривали о жизни. Вера Ивановна рассказывала сплетни из подъезда, Людмила слушала вполуха. Ей было всё равно, кто с кем поссорился, у кого какие проблемы. У неё была своя жизнь, размеренная и спокойная.
Однажды, выходя из магазина, она столкнулась со Светой.
Света выглядела плохо. Постаревшей, измождённой. Круги под глазами, небрежно подкрашенные волосы, мятое платье.
– Люда, – сказала она тихо.
Людмила остановилась. Посмотрела на неё долгим взглядом.
– Привет, Света.
– Можно я... можно мне с тобой поговорить?
– О чём?
– Прости меня. Пожалуйста. Я знаю, что поступила ужасно. Я не думала. Я была дурой. Он мне так морочил голову, говорил, что вы уже давно как чужие люди, что у вас ничего нет, что он несчастен... И я поверила. Я думала, что это любовь. А это была просто... глупость.
Людмила слушала её сбивчивую речь и думала о том, что предательство подруги в каком-то смысле больнее, чем измена мужа. Потому что с мужем у них был брак, контракт, обязательства. А дружба – это было про доверие. Про то, что ты можешь быть уязвимой, открытой. И когда это доверие нарушают, это как удар в спину.
– Он ушёл от меня через месяц, – продолжала Света, и по её щекам текли слёзы. – Сказал, что я его раздражаю. Что я ною. Что я требую слишком много внимания. А мне казалось, что я просто хочу любви. Хочу, чтобы меня кто-то ценил. Я была одна так долго после развода...
– Света, – перебила её Людмила, – ты хочешь, чтобы я тебя пожалела?
– Нет. Я хочу, чтобы ты простила меня.
– Я не злюсь на тебя. Честно. Я даже благодарна.
– Что?
– Ты открыла мне глаза. Показала, что мой брак был пустышкой. Что Виктор не был мне мужем уже много лет. Мы просто существовали рядом. И если бы не ты, я, может быть, так и жила бы дальше в этой иллюзии. А теперь я свободна.
Света смотрела на неё широко раскрытыми глазами.
– Ты... Ты правда так думаешь?
– Правда. Но это не значит, что мы будем дружить. Дружба требует доверия. А его больше нет.
– Я понимаю.
Они постояли молча. Потом Света кивнула, развернулась и пошла прочь. Людмила смотрела ей вслед и чувствовала не злость, не обиду. Жалость. К этой женщине, которая всю жизнь искала счастье не там, где надо. Которая думала, что мужчина решит все её проблемы, даст смысл жизни. И каждый раз разочаровывалась.
***
Аня приехала в конце июля. С мужем Денисом и Тёмой. Мальчику было восемь лет, он ворвался в квартиру как ураган, обнял бабушку, начал расспрашивать, где дедушка.
– Дедушка... не живёт здесь больше, – сказала Людмила.
Аня посмотрела на неё вопросительно. Вечером, когда Денис с Тёмой пошли гулять, они сели на кухне, и Людмила рассказала всё. Дочь слушала молча, её лицо менялось – от удивления к гневу, от гнева к жалости.
– Мам, почему ты мне не сказала сразу?
– Не хотела тебя расстраивать.
– Расстраивать? Мам, это же важно! Как ты... Как ты справлялась одна?
Людмила улыбнулась.
– Хорошо справлялась. Лучше, чем думала.
– И ты... Ты не хочешь его простить? Вернуть?
– Нет.
– Но тридцать пять лет...
– Доченька, – Людмила взяла её руку, – я прожила тридцать пять лет с человеком, который меня не ценил. Я делала для него всё. Готовила, стирала, заботилась. Я решала проблемы, я была сильной. Я думала, что так и должно быть. Что это любовь. Но это была не любовь. Это была привычка. А потом, когда он ушёл... Я вдруг поняла, как легко мне без него. Как спокойно. Я не хочу возвращаться к той жизни.
Аня молчала. Потом кивнула.
– Я понимаю. И я... я горжусь тобой, мам.
– Правда?
– Правда. Многие женщины в твоём возрасте простили бы. Вернули бы назад. Из страха остаться одной. А ты... Ты выбрала себя.
Людмила почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Она обняла дочь, прижала к себе. Они сидели так долго, обнявшись, и это было то самое тепло, которое не могут дать никакие отношения. Тепло семьи. Настоящей семьи.
Денис с Тёмой вернулись с прогулки. Мальчик принёс мороженое, они сидели все вместе на кухне, ели, разговаривали. Людмила смотрела на них, на дочь, на зятя, на внука, и думала о том, что вот оно, счастье. Не в муже, не в браке. А вот в этих моментах. В смехе внука. В заботе дочери. В тепле родных людей.
Они прожили у неё неделю. Ходили гулять по паркам, ездили в музеи, кормили уток на пруду. По вечерам Людмила читала Тёме сказки, а он засыпал, прижавшись к ней. И она чувствовала такую полноту, такую наполненность, которой не знала годами.
Когда они уезжали, Аня обняла её на прощание.
– Мам, приезжай к нам. На осенние каникулы. Тёма будет рад.
– Приеду. Обязательно.
– И... Если тебе будет тяжело, звони мне. Всегда. Ладно?
– Ладно, доченька.
Они уехали. Людмила закрыла дверь, прошла в комнату. Села на диван. В квартире снова была тишина. Но теперь это была другая тишина. Не пугающая. Обволакивающая.
Она посмотрела на фиалки. Они пышно цвели, фиолетовые шапки на зелёных листьях. Красота.
Телефон завибрировал. Сообщение от Виктора: "Люда, я всё ещё надеюсь, что ты передумаешь. Я жду".
Она прочитала, удалила. Заблокировала номер.
Он мог ждать сколько угодно. Она не вернётся. Потому что она уже нашла то, что искала всю жизнь. Покой. Свободу. Уважение к себе.
***
Осень пришла внезапно. В сентябре ударили холода, начались дожди. Людмила купила новый плед, тёплые носки. Сидела по вечерам, закутавшись, читала или вязала. За окном шумел дождь, барабанил по подоконнику.
Она начала ходить на йогу для пожилых в культурный центр рядом с домом. Там собирались такие же женщины, как она, большинство одинокие. Они занимались два раза в неделю, потом пили чай, разговаривали. Людмила не рассказывала свою историю, но слушала чужие. И удивлялась, как много вокруг таких же, переживших измены, разводы, предательства. И продолживших жить.
Одна из них, Галина, шестидесяти двух лет, бывшая учительница, как-то сказала ей после занятия:
– Знаешь, я развелась в пятьдесят восемь. Думала, жизнь кончена. А оказалось, только началась. Я столько всего успела за эти четыре года! Съездила в Питер, научилась рисовать, встретила подруг из юности. А с мужем я только стирала, готовила и молчала.
Людмила кивнула.
– Понимаю.
Они подружились. Гуляли иногда вместе по парку, ходили в кино на дневные сеансы. Говорили о жизни, о детях, о внуках. О том, каково это – начать жизнь с чистого листа в таком возрасте.
– А ты не думала встретить кого-то ещё? – спросила как-то Галина.
– Нет, – ответила Людмила честно. – Мне хорошо одной. Мне не нужен мужчина, чтобы чувствовать себя целостной. Может быть, раньше было по-другому. Но сейчас... Сейчас мне достаточно себя самой.
– Я тоже так думаю, – кивнула Галина. – Хотя иногда бывает одиноко.
– Одиночество и быть одной – разные вещи, – сказала Людмила. – Я одна, но не одинока. У меня есть дочь, внук, есть ты теперь. Есть мои фиалки, книги, вязание. Есть моя жизнь. И она моя. Полностью. Никто не может отнять её у меня или испортить.
Октябрь выдался дождливым. Людмила простудилась, пролежала неделю с температурой. Аня звонила каждый день, беспокоилась, предлагала приехать. Но Людмила отказалась. Она справилась сама. Пила чай с мёдом, принимала лекарства, лежала под пледом. И это было нормально. Она могла болеть одна. Могла обходиться без посторонней помощи.
Когда температура спала, она встала, помылась, переоделась. Посмотрела на себя в зеркало. Похудела. Лицо осунулось. Но в глазах был блеск. Она выздоравливает. Она сильная.
Вечером того дня, когда она наконец почувствовала себя лучше, зазвонил телефон. Незнакомый номер.
– Алло?
– Людмила Петровна? Это Денис, муж Ани.
– Здравствуй, Денис. Что-то случилось?
– Нет, нет, всё в порядке. Просто... Аня попросила меня позвонить. Она хотела проверить, как вы, но у неё сейчас совещание. Я звоню с работы. Как ваше здоровье?
– Лучше. Уже почти выздоровела.
– Это хорошо. Передам Ане. А ещё... Я хотел сказать. Мы с Аней говорили про... про вашу ситуацию с Виктором Ивановичем. И я просто хочу, чтобы вы знали: вы поступили правильно. Мужчина, который изменяет, не заслуживает второго шанса. И то, что вы нашли в себе силы отпустить его... это достойно уважения.
Людмила помолчала. Потом улыбнулась.
– Спасибо, Денис. Мне приятно это слышать.
– Мы вас любим. И Аня, и я, и Тёма. И всегда рады видеть у себя. Приезжайте на осенние каникулы, ладно?
– Приеду. Обязательно.
Она повесила трубку и почувствовала такое тепло внутри. Её любят. Её ценят. И не за то, что она кому-то служит или кому-то нужна. А просто за то, что она есть.
***
Ноябрь. Первый снег. Людмила стояла у окна, смотрела, как снежинки кружатся в свете фонарей. Фиалки на подоконнике продолжали цвести. Яркие пятна на фоне белого снега за окном.
Она думала о прошедших месяцах. О том, как изменилась её жизнь. Как изменилась она сама. Развод. Одиночество. Новые знакомства. Новые привычки. Новая Людмила.
Кто-то мог бы назвать её несчастной. Женщина под шестьдесят, одна, без мужа, в старой квартире. Но она не чувствовала себя несчастной. Она чувствовала себя свободной. Спокойной. Целостной.
Уважение к себе – вот что она обрела. Она больше не позволит никому обращаться с ней как с чем-то само собой разумеющимся. Она больше не будет жертвовать своим покоем ради чужого удобства.
Телефон зазвонил. На этот раз знакомый номер. Аня.
– Алло, мам, как ты? Что делаешь?
Людмила улыбнулась, прижимая трубку к уху.
– Сижу, смотрю в окно. Снег пошёл. Фиалки мои цветут.
– Фиалки? У тебя же они лет десять не цвели...
– Вот именно. А теперь цветут. Рассказывай, как там внук?
– Хорошо. Учится отлично, в секцию плавания записался. А ещё он вчера спросил, когда бабушка приедет. Соскучился.
– Я тоже соскучилась. Приеду на каникулы, как обещала.
– Мам, а ты... Ты точно в порядке? Не грустно одной?
Людмила посмотрела на свою квартиру. На аккуратно застеленную постель. На стопку книг на тумбочке. На вязание в кресле. На фиалки в цвету. На тишину, которая больше не пугала.
– Нет, доченька. Мне хорошо. Правда. Может быть, впервые за много лет мне по-настоящему хорошо.
– Я рада. Я так за тебя переживала.
– Не переживай. Я справляюсь. Больше того – я живу. Может быть, впервые по-настоящему живу.
– Понимаю. Знаешь, мам, я тут подумала... А может, тебе завести кошку? Или собаку? Чтобы совсем не одной.
Людмила рассмеялась.
– Зачем? У меня фиалки есть. И книги. И ты звонишь каждую неделю. Этого достаточно.
– Если что, ты скажи. Мы всегда поможем.
– Знаю, родная. Спасибо тебе.
Они ещё немного поговорили о планах на праздники, о школьных делах Тёмы, о работе Дениса. Потом попрощались. Людмила положила трубку и снова подошла к окну.
Снег шёл всё сильнее. Двор засыпало белым покрывалом. Людмила вспомнила, как раньше, когда Виктор ещё жил с ней, она всегда переживала о первом снеге. Надо машину убрать под навес. Надо дорожки почистить на даче. Надо проверить, закрыты ли окна на балконе. Всегда что-то надо.
А сейчас она просто смотрела на снег. И он был красивым. Просто красивым, без лишних мыслей и тревог.
Она вспомнила Виктора. Интересно, как он там? С кем живёт? Вернулся ли к Свете или нашёл кого-то ещё? Ей было любопытно, но не более того. Никакой боли. Никакого желания узнать подробности. Его жизнь больше не касалась её.
Её жизнь была здесь. В этой квартире. В этой тишине. В цветущих фиалках и снеге за окном.
***
Декабрь принёс морозы. Людмила ходила на йогу, встречалась с Галиной, готовилась к Новому году. Купила маленькую искусственную ёлку – раньше они с Виктором всегда ставили настоящую, большую, но зачем ей сейчас такая? Маленькой достаточно.
Украсила её старыми игрушками, которые хранились в шкафу со времён Аниного детства. Стеклянные шары, деревянные фигурки, бумажные снежинки. Ёлка получилась уютной, домашней.
Вера Ивановна заглянула перед праздниками.
– Людмила Петровна, а вы не одна будете встречать Новый год? Может, к нам спуститесь? У нас соседи соберутся, дети приедут.
– Спасибо, Вера Ивановна. Но я уже договорилась с подругой. Мы вместе будем встречать.
Это была правда. Галина тоже осталась одна на праздники – её дочь уехала с семьёй в Египет. Они решили встретить Новый год вдвоём, у Людмилы.
Тридцать первого декабря Галина пришла с тортом и бутылкой шампанского.
– Вот, решила, что надо отметить. Конец старого года, начало нового.
Они накрыли стол. Салаты, запечённая курица, фрукты. Всё простое, но вкусное. Сели у телевизора, смотрели "Иронию судьбы" – как же без неё в Новый год.
– А знаешь, – сказала Галина, наливая шампанское в бокалы, – я раньше думала, что встречать Новый год без мужа – это позор. Как будто ты неполноценная. А теперь понимаю: лучше одной, чем с тем, кто тебя не ценит.
– Точно, – согласилась Людмила.
Они чокнулись. За окном начали взрываться фейерверки. Куранты пробили двенадцать. Новый год.
Людмила загадала желание. Не про любовь. Не про встречу с кем-то. Просто про то, чтобы это спокойствие, которое она обрела, осталось с ней. Чтобы фиалки продолжали цвести. Чтобы дочь с внуком были здоровы. Чтобы каждый день приносил маленькие радости.
Они отпраздновали. Посмеялись, вспоминая смешные случаи из жизни. Галина рассказала про свои путешествия, Людмила – про дачу, которую когда-то любила. Около двух ночи Галина собралась уходить.
– Спасибо тебе, Люда. Мне было хорошо.
– Мне тоже. Приходи ещё.
– Обязательно.
Они обнялись. Галина ушла, а Людмила закрыла дверь, прибралась на кухне, легла спать. Новый год. Новая жизнь. Всё только начинается.
***
Январь выдался холодным. Температура опускалась до минус двадцати, Людмила почти не выходила на улицу. Сидела дома, читала, вязала, смотрела старые фильмы. Аня звонила каждые несколько дней, рассказывала новости.
Однажды, в середине января, Людмила разбирала старые фотографии. Нашла альбом со свадебными снимками. Она и Виктор, молодые, счастливые. Она в белом платье, он в костюме. Родители, друзья, банкет в небольшом ресторане.
Она долго смотрела на эти фотографии. Пыталась вспомнить, что она чувствовала тогда. Любовь? Наверное. Или то, что она принимала за любовь. Они были так молоды. Думали, что впереди целая жизнь, полная счастья и романтики.
А получилось по-другому. Рутина, быт, молчание. Постепенное отдаление. И финальное предательство.
Но странное дело – глядя на эти фотографии, она не чувствовала злости. Ни к нему, ни к прошлому. Это была просто история. Часть её жизни, которая закончилась. Глава, которую можно закрыть и отложить в сторону.
Она убрала альбом обратно в шкаф. Может быть, когда-нибудь покажет его внуку. Расскажет: "Вот такими мы были. Молодыми и глупыми. Думали, что знаем, как надо жить. А оказалось, жизнь учит нас до самого конца".
Вечером позвонила Аня.
– Мам, ты как?
– Хорошо, доченька.
– Папа звонил мне сегодня.
Людмила напряглась.
– Да?
– Говорит, что хочет, чтобы я повлияла на тебя. Чтобы ты его простила. Говорит, что он раскаивается, что понял свою ошибку.
– И что ты ответила?
– Сказала, что это твоё решение. И что я на твоей стороне. Что бы ты ни выбрала.
Людмила улыбнулась.
– Спасибо, родная.
– Мам, а ты... Ты точно не передумаешь? Может быть, стоит попробовать ещё раз? Всё-таки столько лет вместе.
– Нет, Анечка. Я не передумаю. Понимаешь, дело не в том, что я не могу простить. Я уже простила. Но прощение не означает, что я должна вернуться. Я имею право на свою жизнь. На свой выбор. И я выбираю себя.
Аня помолчала.
– Понимаю. И уважаю твой выбор, мам.
– Я знаю. Ты хорошая дочь.
– А ты хорошая мама. Сильная. Я горжусь тобой.
Эти слова грели. Людмила положила трубку и подумала о том, что вот оно – настоящее счастье. Не в браке, который держится только из-за привычки и страха одиночества. А в том, чтобы дочь была рядом, даже на расстоянии. Чтобы внук рос здоровым. Чтобы утром можно было проснуться без тяжести в груди.
Она подошла к окну. За стеклом темнело. Фонари зажглись один за другим. Людмила посмотрела на свои фиалки. Они по-прежнему цвели. Яркие, живые, упрямые.
– Мы с вами похожи, – сказала она им вслух. – Нам нужно было просто дать пространство. И мы расцвели.
Она засмеялась над собой. Вот она и правда разговаривает с цветами. Но ей было всё равно. В этой квартире она могла быть собой. Полностью, без масок.
***
Февраль. День Святого Валентина. Раньше Виктор дарил ей цветы в этот день. Не всегда, но часто. Последние лет десять перестал. Говорил, что это глупый праздник, что зачем тратить деньги на цветы, которые завянут через неделю.
Сейчас, сидя дома в этот день, Людмила думала о том, что отношения в зрелом возрасте – это не про букеты и романтику. Это про уважение. Про внимание к мелочам. Про то, чтобы видеть человека рядом, а не воспринимать его как часть интерьера.
Виктор не видел её. Годами. Он видел бухгалтера, который оплачивает счета. Домохозяйку, которая готовит ужин. Но не женщину. Не личность со своими желаниями, мечтами, страхами.
А она научилась видеть себя. И это было важнее любого мужчины.
Галина позвонила вечером.
– Люд, как настроение? Не грустишь в этот дурацкий праздник?
– Нет. Честно. Мне хорошо.
– Я тут подумала... А давай в марте в Питер съездим? На пару дней. Посмотрим Эрмитаж, погуляем по центру. Давно хотела.
Людмила задумалась. Путешествие. Она не ездила никуда, кроме дачи, лет двадцать. Всегда были причины: денег нет, времени нет, Виктор не хочет.
А сейчас?
– Давай, – сказала она решительно. – Поедем.
– Серьёзно?
– Серьёзно. Почему бы и нет?
Они начали планировать. Билеты на поезд, гостиница, маршруты. Людмила чувствовала, как внутри растёт что-то новое. Предвкушение. Радость. Она поедет в Питер. Увидит город, о котором столько читала.
Это было её решение. Её выбор. Её жизнь.
***
Март. Снег начал таять. По утрам капало с крыш, во дворе появлялись лужи. Весна приходила медленно, но верно.
Людмила с Галиной уехали в Питер на четыре дня. Они гуляли по Невскому, смотрели разводные мосты, ходили по музеям. Людмила фотографировала всё подряд, отправляла фото Ане. Дочь писала в ответ: "Мам, как здорово! Я так за тебя рада!"
В Эрмитаже они простояли пять часов, рассматривая картины. Людмила долго стояла перед "Данаей" Рембрандта, глядя на женщину, ожидающую любовь. И думала о том, что любовь бывает разной. Не только от мужчины к женщине. Но и любовь к себе. Любовь к жизни. Любовь к моменту.
Вечером, в гостинице, они пили чай и делились впечатлениями.
– Знаешь, Люда, – сказала Галина, – спасибо тебе. Я рада, что мы познакомились.
– Я тоже.
– После развода я думала, что всё – конец. Что я доживу свои дни одна, в тоске. А оказалось, что можно жить по-другому. Путешествовать, дружить, радоваться мелочам.
– Жизнь после 50 – это не конец, – сказала Людмила задумчиво. – Это новое начало. Если захотеть.
Они вернулись в Москву в хорошем настроении. Людмила зашла в свою квартиру и почувствовала, как тепло встречает её этот дом. Именно дом. Не просто квартира, где она жила годами. А дом, где ей спокойно и хорошо.
Фиалки пережили её отсутствие прекрасно. Вера Ивановна приходила поливать их. Они стояли на подоконнике, пышные, красивые.
– Я вернулась, – сказала им Людмила, снимая пальто. – Скучали?
Ей казалось, что цветы как будто кивнули в ответ.
***
Апрель. Год прошёл с того дня, как она застала Виктора со Светой. Целый год одиночества. Но это было не то одиночество, которого она боялась. Это было одиночество-свобода. Одиночество-выбор.
Людмила сидела у окна, пила чай, читала новую книгу. За окном распускались деревья, пахло весной. Телефон зазвонил.
Аня.
– Мам, привет! Как дела?
– Хорошо, доченька. Только что из парка вернулась. Там уже цветут крокусы, красота.
– Слушай, мам, я хотела спросить... Мы на лето думаем к тебе приехать. Недели на три. Ты не против?
– Конечно, не против! Буду очень рада.
– Тёма не может дождаться. Всё спрашивает, когда к бабушке.
– Передай ему, что я тоже жду.
– Мам, а ты... Ты счастлива?
Людмила задумалась. Счастлива ли она? В обычном понимании – наверное, нет. У неё нет мужа, нет бурных эмоций, нет романтики. Но у неё есть покой. Есть свобода. Есть уважение к себе. Есть дочь и внук. Есть подруга Галина. Есть цветущие фиалки и книги на тумбочке. Есть её жизнь, которой она может распоряжаться сама.
– Да, доченька, – сказала она тихо. – Я счастлива. По-своему.
– Это главное, мам.
Они поговорили ещё немного, попрощались. Людмила положила трубку, допила чай. Подошла к зеркалу, посмотрела на себя. Седые волосы, морщины, уставшее лицо. Но в глазах – спокойствие. Уверенность. Сила.
Она улыбнулась своему отражению.
За окном светило солнце. Фиалки на подоконнике раскрывали новые бутоны. Жизнь продолжалась. Не та, которую она планировала тридцать пять лет назад. Но своя. Настоящая. Честная.
И этого было достаточно.
***
Вечером того же дня Людмила сидела на кухне, разбирая старые бумаги. Нашла свидетельство о браке. Посмотрела на него долгим взглядом. Бумага пожелтела, края потрепались. Тридцать пять лет назад это был самый важный документ в её жизни.
А сейчас – просто бумажка.
Она отложила её в сторону. Завтра отнесёт в загс, подаст на развод. Пора закрывать эту главу официально. Пора начинать новую.
Телефон завибрировал. Сообщение от Галины: "Люд, смотри какой закат! Выгляни в окно!"
Людмила подошла к окну. Небо пылало розовым и оранжевым. Солнце садилось за горизонт, окрашивая всё вокруг в тёплые тона.
Красота.
Она сфотографировала закат, отправила дочери. Через минуту пришёл ответ: "Мам, какая красота! Любим тебя!"
Людмила улыбнулась. Положила телефон, снова посмотрела в окно. Закат медленно гас, уступая место сумеркам. Во дворе зажглись фонари.
Ещё один день закончился. Ещё один день её новой жизни. Жизни, которую она выбрала сама. Жизни со спокойствием и умиротворением. Жизни с уважением к себе.