Инга Петровна помешивала борщ с таким видом, словно варила не овощной суп на курином бульоне, а колдовское зелье для приворота удачи. На кухне стояла та особенная, густая духота, какая бывает только в панельных домах зимой, когда батареи жарят так, будто хотят компенсировать ледниковый период, а форточку не откроешь — сквозняк сразу бьет по пояснице.
На часах было без пятнадцати семь. Время стратегического ожидания.
Инга отложила половник и критически осмотрела стол. Сало с розовыми прожилками, нарезанное тонкими, почти прозрачными ломтиками. Черный хлеб — тот самый, «Бородинский», плотный и влажный. Сметана в пиале. Зелень, пучок которой нынче стоил столько, что впору было сажать укроп на подоконнике вместо герани. Всё было готово к приему дорогого гостя.
Дорогого во всех смыслах.
Валерий Сергеевич, мужчина видный, с благородной сединой на висках и умением носить шарф так, будто он не диспетчер в таксопарке, а непризнанный художник, появился в жизни Инги три месяца назад. Познакомились классически — в очереди в поликлинику, в кабинет физиотерапии. Инга лечила колено, Валера — плечо. Общая боль, как известно, сближает лучше общего веселья.
Сначала были прогулки. Валера красиво говорил о политике, ругал молодежь за то, что те «в телефонах живут», и восхищался тем, как Инга держит спину. Потом прогулки сменились чаепитиями. А последний месяц Валера перешел на режим «полный пансион», являясь к ужину с пунктуальностью немецкого поезда.
В прихожей требовательно запел дверной звонок.
Инга вздохнула, одернула домашнее платье и пошла открывать. Сердце предательски не екнуло. Раньше екало, а теперь там, в груди, включился какой-то счетчик, тихонько отсчитывающий убытки.
— Бон суар, моя королева! — Валера стоял на пороге, румяный с мороза, пахнущий улицей и дешевым табаком. Руки его были демонстративно пусты. Ни цветочка, ни шоколадки, ни даже завалящей булки хлеба.
— Привет, Валер, проходи, — Инга посторонилась.
Валера привычно скинул ботинки (надо бы коврик постирать, наследил опять), повесил куртку и по-хозяйски направился в ванную. Шум воды, бодрое фырканье.
— Ингуся! — донеслось из ванной. — А полотенце свежее можно? Это влажное какое-то.
Инга достала из шкафа чистое махровое полотенце.
«Влажное оно, — подумала она, кидая полотенце на стиральную машину. — Конечно, влажное. Ты же вчера им и вытирался, а на сушилку повесить — это высшая математика, тут два высших образования надо».
За столом Валера преобразился. Его глаза заблестели хищным блеском при виде борща.
— Ох, Инга Петровна, — промурлыкал он, заправляя салфетку за ворот рубашки. — Ты просто волшебница. В наше время, когда кругом одна химия и ГМО, найти такую хозяйку — это как клад откопать.
Он ел жадно, быстро, с аппетитным причмокиванием. Инга смотрела на то, как исчезает в его рту сало, как убывает хлеб, и в голове её крутились цифры. Свинина подорожала на пятнадцать процентов. Курица — на десять. А Валера ел так, будто у него внутри сидел небольшой, но очень прожорливый солитер.
— Вкусно? — спросила Инга, подперев щеку рукой. Сама она к еде не притронулась.
— Божественно! — выдохнул Валера, вытирая губы хлебной корочкой. — Мама моя, конечно, тоже готовит, но у неё всё диетическое, на пару. А мужику, сама понимаешь, энергия нужна. Мясо нужно.
Мама. Зинаида Марковна. Незримый третий участник их застолий. По словам Валеры, это была женщина святой души и хрупкого здоровья, которая требовала постоянного финансового участия.
— Валер, — начала Инга издалека, пока он накладывал себе добавки. — Я тут квитанцию за свет получила. Нагорело прилично. И вода тоже.
Валера на секунду замер с ложкой у рта, его лицо приняло скорбное выражение.
— Да уж, дерут с трудящихся три шкуры, — горестно вздохнул он. — У мамы в этом месяце вообще катастрофа. Лекарства импортные пропали, пришлось брать аналоги, а они в три раза дороже, представляешь? Я всё, что было, ей отдал. Сам вот в старых ботинках хожу, подошва скоро отвалится.
Он демонстративно пошевелил ногой под столом. Инга знала эти ботинки. Вполне приличные, кожаные, еще сезона два прослужат.
— Я к тому, Валер, — Инга понизила голос, стараясь, чтобы это не звучало как претензия, — что может, мы как-то скидываться будем? Ну, на продукты хотя бы. Я ведь тоже не дочь миллионера, у меня архивный оклад, а не золотые прииски.
Валера отложил ложку. В его взгляде появилась обида раненого оленя.
— Инга... Я не ожидал. Мы же о высоком, о чувствах... Неужели эта презренная бытовуха встанет между нами? Я думал, ты меня понимаешь. У меня сейчас сложный период. Временные трудности. Как только разберусь с маминым здоровьем, я тебя золотом осыплю! Клянусь!
«Золотом он осыплет, — подумала Инга, глядя на пятно от борща на скатерти. — Ты бы хоть раз макарон пачку купил, золотоискатель».
Но вслух она ничего не сказала. Женская жалость — страшная штука. Вроде и понимаешь, что тебя используют, а всё надеешься: ну вот сейчас, ну вот скоро, он же хороший, он же добрый, просто обстоятельства такие.
Неделя прошла в режиме жесткой экономии. Инга, чтобы накормить своего «гусара», начала хитрить. Покупала куриные спинки на суп, искала акции «2 по цене 1» в дальнем супермаркете, тащила тяжелые сумки, обрывая руки. Валера же приходил, ел, хвалил, смотрел телевизор на диване и уходил к себе ночевать, ссылаясь на то, что «мама волнуется, если я трубку поздно не беру».
Развязка наступила в пятницу. День выдался тяжелый: на работе был аврал, начальница лютовала, а на улице с утра зарядил мерзкий дождь со снегом, превративший тротуары в каток.
Инга возвращалась домой, нагруженная, как вьючный мул. В одной руке — пакет с картошкой и капустой (тяжело, зато дешево на рынке), в другой — сетка с луком и бутылка молока. Спина ныла, колено, то самое, которое лечила, напоминало о себе острой болью при каждом шаге.
У подъезда остановилось такси. Желтая машина с шашечками. Дверь открылась, и оттуда, кряхтя, начал выбираться Валера.
Инга остановилась, чтобы перевести дух и поздороваться. Но слова застряли у неё в горле.
Валера был не один. Точнее, он был один, но его сопровождал груз. Он вытащил с заднего сиденья два огромных, пузатых, глянцевых пакета с логотипом элитного гастронома, в который Инга заходила только на экскурсию — посмотреть на цены и ужаснуться.
Пакеты были тяжелые. Ручки натянулись струной. Сверху, дразня воображение, торчал хвост приличной рыбины — не минтая какого-нибудь, а благородной форели или семги. Сквозь полупрозрачный бок пакета просвечивала палка твердой копченой колбасы, банка икры (зеленая такая, характерная) и коробка дорогих конфет.
— О! Ингуся! — Валера заметил её и на долю секунды растерялся, но тут же натянул на лицо свою фирменную улыбку. — А я вот... маму проведать еду. Решил гостинцев завезти. Старушке ведь радости мало осталось, только вкусненькое поесть.
Инга посмотрела на свои пакеты. Грязная картошка. Лук, с которого сыпалась шелуха. Молоко по «красной цене». Потом перевела взгляд на Валерин «продовольственный обоз».
— Хорошие гостинцы, — голос у Инги сел. — Рыбка красная? Икорка?
— Ну да, — Валера перехватил пакеты поудобнее, лицо его покраснело от натуги. — Врач сказал — фосфор нужен, витамины. А колбаску она любит сырокопченую, чтоб тоненько резать и смаковать. Я ж для матери ничего не жалею, сам голодать буду, а ей куплю.
«Голодать он будет, — эхом отозвалось в голове Инги. — У меня на кухне».
— Слушай, Ингусь, — Валера поежился от ветра. — Раз уж встретились... Ты домой? Я сейчас к тебе заскочу, пакеты эти в коридоре брошу, чтоб не таскаться с ними. Поужинаем по-быстрому, я так проголодался, сил нет, весь день на ногах! А потом я вызову такси и к маме отвезу всё это. А то руки отрываются, честное слово.
В этом предложении было столько простоты и наглости, что Инга даже не сразу нашла, что ответить. Он предлагал использовать её квартиру как камеру хранения, а её саму — как пункт общественного питания, чтобы сберечь деликатесы для другого места.
— Пойдем, — коротко сказала Инга.
Они вошли в лифт. Запахло сырокопченой колбасой и дорогой рыбой. Этот запах, насыщенный, праздничный, казалось, вытеснил весь воздух из кабинки. Валера сопел, прижимая к себе пакеты, как родных детей.
— Ох, и цены, Инга, ох и цены! — начал он привычную песню, пока лифт полз на пятый этаж. — Ты не представляешь, сколько я там оставил. Половину аванса! Но это же святое...
— Святое, — эхом повторила Инга.
Двери открылись. Инга отперла квартиру. Валера первым ввалился в прихожую, с облегченным стоном опустил свои сокровища на пол, рядом с полкой для обуви.
— Фух! Все, руки дрожат. — Он начал расстегивать куртку, предвкушая уют. — Что там у нас сегодня, Ингусь? Я чувствую, котлетками пахнет? Или тефтельками? Я бы сейчас слона съел!
Инга медленно поставила свои пакеты с картошкой на тумбочку. Сняла шапку. Посмотрела на себя в зеркало. Усталая женщина с морщинками у глаз, в недорогом пуховике. А рядом — румяный, довольный жизнью мужчина, который пришел «по-быстрому поесть».
Она вдруг очень ясно увидела картину: вот он сейчас сядет за её стол. Будет есть её тефтели, на которые она крутила фарш вчера вечером, вместо того чтобы смотреть сериал. Будет пить её чай с сахаром. А в коридоре, в метре от него, будут стоять икра и форель, купленные на деньги, которых у него «нет» для того, чтобы купить батон к чаю в этот дом.
Это было не просто жадность. Это было неуважение. Тотальное, оглушительное равнодушие, завернутое в обертку красивых слов.
— Валера, — тихо сказала она.
— А? — он уже стягивал ботинок.
— Обувайся обратно.
Валера замер с одним ботинком в руке, балансируя как цапля.
— Не понял. Ты чего, Инга? Случилось что? Трубу прорвало?
— Прорвало, Валера. Моё терпение прорвало.
— Ты о чем? — он все еще улыбался, но улыбка стала растерянной и глуповатой. — Я же есть хочу. Ты же сама приглашала...
Инга подошла к глянцевым пакетам.
— Ты своей маме холодильник затарил по высшему разряду? Молодец. Хвалю. Сын года. Вот и иди к маме. Пусть она тебе бутерброд с икрой сделает. Или рыбку пожарит. А у меня тут, знаешь ли, социальная столовая закрылась на переучет. Навсегда.
— Ты... ты что, меня выгоняешь? — Валера опустил ногу в носке на грязный коврик. Глаза его округлились. — Из-за еды? Инга, это низко! Попрекать куском хлеба мужчину? Я не ожидал от тебя такой мелочности!
— Мелочность, Валера, — это когда здоровый лось три месяца жрет у женщины, которая зарабатывает меньше него, и при этом экономит на ней каждую копейку, чтобы купить деликатесы в другой дом. Это не мелочность, это свинство.
— Да это для больной матери! — взвизгнул Валера, и его благородный баритон дал петуха.
— Вот и иди к матери! — Инга повысила голос, чего обычно не делала. — Иди и ешь там! Вместе с фосфором и омега-3! Может, совесть отрастет!
Она открыла входную дверь настежь. С лестницы потянуло холодом.
— Забирай свои пайки и проваливай.
Валера покраснел. Потом побледнел. Потом его лицо пошло пятнами. Он понял, что ужина не будет. Тефтели отменяются. Теплая кухня и мягкий стул отменяются.
Он суетливо, путаясь в рукавах, натянул куртку. Схватил свои пакеты. Они звякнули стеклом.
— Дура! — выплюнул он, уже стоя на пороге. — Истеричка! Старая дева! Да кому ты нужна со своими котлетами! Я к тебе из жалости ходил!
— Беги, дядь Мить, — усмехнулась Инга, вспомнив классику. — А то икра нагреется, испортится.
Она захлопнула дверь прямо перед его носом. Громко. Смачно. Так, что штукатурка, наверное, посыпалась. Щелкнула замком на два оборота. Потом накинула цепочку. И для верности подергала ручку.
Тишина.
Инга прижалась спиной к двери и закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Руки тряслись.
«Ну вот и всё, — подумала она. — Опять одна».
Она медленно прошла на кухню. Взяла свои пакеты. Вывалила картошку в ящик под мойкой. Достала молоко.
На плите в сковородке томились тефтели в томатном соусе. Ароматные, мягкие.
Инга достала тарелку. Положила себе три штуки. Обильно полила подливкой. Отрезала кусок черного хлеба. Налила стопку — нет, не валерьянки, а домашней настойки на клюкве, которая стояла в шкафу "на случай простуды".
— Ну, за прозрение, — сказала она тишине.
Выпила. Закусила тефтелей.
Господи, как же это было вкусно. И самое главное — никто не чавкал над ухом, никто не рассуждал о геополитике с набитым ртом, и никто не смотрел на кусок в её тарелке оценивающим взглядом.
В кармане пиликнул телефон. СМС. От Валеры.
«Инга, ты погорячилась. Я готов простить твою вспышку. Давай обсудим всё спокойно. Я на остановке, холодно».
Инга хмыкнула, стерла сообщение и отправила номер в черный список.
— Мерзни, мерзни, волчий хвост, — пробормотала она, вытирая тарелку хлебным мякишем.
Впереди был длинный, спокойный вечер. Завтра — выходной. И целая кастрюля тефтелей, которых теперь хватит дня на три. А на сэкономленные деньги можно и себя побаловать. Купить, например, пирожное. Или новые тапочки.