— Зин, ты серьезно? — Игорь ухмыльнулся, оглядывая мой покосившийся забор. Он вышел из машины — новой, лоснящейся, пахнущей дорогим парфюмом и успехом. А я? На мне — старый, видавший виды рабочий комбинезон. Руки по локоть в земле. Под ногтями — чернота, которую не вытравить никаким мылом. И этот густой, липкий запах... парное молоко вперемешку с навозом и сеном. Мой новый «парфюм», черт возьми.
Хотелось нырнуть обратно в дом. Забиться в темный угол и не видеть его — такого чистого, такого... правильного. Ведь он смотрел на меня с такой брезгливой жалостью, что внутри всё сжималось в холодный, колючий ком.
— Бросить всё, чтобы коров доить? — в его голосе сквозило неприкрытое торжество. — Зинка, ты даешь!
Я молчала. Глотала обиду, которая комом встала в горле. Смотрела на свои сапоги, которые когда-то стоили как его месячный оклад, а теперь годились только для чистки хлева. Неужели это действительно всё? Финал моей «красивой жизни»? Или только самое начало того, о чем он даже боялся помыслить в своем стерильном офисе?
Первый месяц... Ох, этот первый месяц. Я выла. Громко, в подушку, пока никто не слышит. Городская фифа, привыкшая к латте на миндальном, пилингам по четвергам и шёлку простыней, оказалась один на один с печным отоплением и пятью коровами. Руки... Мои нежные, холеные руки превратились в две красные, распухшие клешни. Кожа трескалась от ледяной воды и хозяйственного мыла.
Соседи — те еще персонажи — через забор заглядывали каждое утро. Ржали, не стесняясь. «Гляди, Петровна, москвичка-то наша! Опять ведро перевернула. Надолго ли её хватит? Неделю даю, не больше!» — шептались так, чтоб я обязательно слышала.
А я... я просто хотела тишины. Сбежала от предательства Игоря, от его бесконечных «совещаний», которые пахли чужими духами. Сбежала, чтобы не сойти с ума в их каменных джунглях.
К месяцу третьему я научилась различать оттенки мычания. Честное слово! Зорька требовала сена с пяти утра, наглая такая. А Майка — она с характером, тонкая натура — просто хотела, чтоб ей почесали за ухом перед дойкой.
Денег почти не осталось. Карточки заблокированы — Игорь постарался при разводе, подсуетился, «чтоб знала цену жизни без меня». Ела картошку, выращенную на своем огороде, и пила молоко. Свое. И знаете что... оно было вкуснее любого ресторанного деликатеса.
Ночами спина горела огнем. Казалось, позвоночник просто осыплется в трусы. Вставала в пять утра. Темнота, холод, скрип половиц... Сначала плакала, размазывая грязь по лицу, а потом — всё. Перестала. Просто шла и делала. Сапоги за пятьдесят тысяч превратились в лохмотья. Да и плевать мне было на них.
В один из таких дней, когда мороз прихватил пальцы до синевы, я поняла: либо я сейчас сдаюсь и ползу обратно к нему на коленях, в его «золотую клетку», либо... Либо я сделаю то, чего никто от меня не ждет. Вообще никто. Я начала варить сыр. Сначала в кастрюльке, по рецептам из старых книг, которые нашла на чердаке. Первый блин был комом — кислятина жуткая. Второй — подошва. А на третий...
На третий день в доме запахло так, что слюнки потекли даже у соседского кота.
Прошло полгода. Игорь приехал снова. На этот раз он был не один — приволок какого-то «партнера», толстого мужика в костюме-тройке, который явно не понимал, какого черта его притащили в эту глухомань.
Они хотели выкупить мою землю. Мою! Под какой-то «эко-отель» или очередную пафосную чушь для богатеньких бездельников.
Игорь шел по двору, как хозяин жизни. Его начищенные ботинки тонули в весенней жиже — ха, так тебе и надо, дорогой! Я вышла на крыльцо. На мне была белая рубашка (три часа отбеливала, до хруста), простые джинсы и те самые сапоги. Старые, латаные, но вычищенные до блеска.
— Ну что, Зиночка, наигралась в фермершу? — он протянул мне папку, даже не глядя в глаза. — Подпиши. Дам тебе нормальную сумму, на однушку в Химках хватит. Пожалей себя, милая, ты же выглядишь как... ну, сама понимаешь. Как тень былой роскоши.
Я посмотрела на него. Медленно так, не мигая. Сверху вниз.
Его лицо... оно было таким приторно-самодовольным. До той самой секунды, пока из-за поворота не выехал огромный, белоснежный рефрижератор с логотипом крупнейшей сети супермаркетов страны. Тяжелая машина натужно гудела, медленно протискиваясь к моему складу.
— Что это за хлам? — Игорь нахмурился, прикрывая нос платком.
— Хлам? — я усмехнулась, чувствуя, как внутри разливается горячая волна триумфа. — Это мой первый крупный контракт, Игорек. На поставку авторских сыров. Пять тонн в неделю для начала.
Тут из кабины вышел мой технолог — француз, которого я выписала из самого Прованса, пообещав ему долю в деле и самый чистый воздух в мире. Он заговорил на ломаном русском, размахивая накладными и обсуждая температуру хранения партии камамбера.
Игорь побледнел. Нет, он буквально стал цвета мела. Его челюсть медленно, почти комично поползла вниз. Руки, в которых он сжимал свою жалкую папку с документами на выкуп, мелко задрожали. Он смотрел на рефрижератор, на француза, на мои уверенные жесты. Видимо, картинка мира в его голове просто взорвалась.
— Ты... откуда у тебя на это деньги? — пролепетал он, теряя весь свой лоск. — Это же миллионы...
— Оттуда, — отрезала я, шагнув к нему вплотную. — Земля не продается, Игорь. Более того... я выкупаю все соседние паи. Включая тот участок у реки, на который твой «инвестор» так жадно засматривался. Сделка закрыта вчера вечером.
Я стояла твердо. Земля под ногами больше не казалась грязью — это была МОЯ почва. Моя опора. Моя победа.
Игорь пытался что-то выдавить из себя, начал лепетать про «старые чувства», про то, что он всегда в меня верил (ага, конечно!), даже попытался взять меня за руку. Но я видела его насквозь. Маленький, испуганный человечек, который строит свое призрачное величие на унижении тех, кто слабее.
— Уезжай, — сказала я тихо, но так веско, что он осекся на полуслове. — Больше не приходи сюда без звонка моему адвокату. И ботинки вытри, а то в твой салон грязи натаскаешь.
Его партнер, тот самый толстяк в костюме, вдруг оживился и оттолкнул Игоря локтем:— Постойте! Так это вы — та самая Зинаида Аркадьевна? Владелица «Сыров из Глубинки»? О вас же в бизнес-журналах на прошлой неделе статью тиснули! Игорь, ты какого черта молчал, что ты с ней знаком? Мы тут пороги обиваем, ищем выходы на поставщика...
Игорь стоял, как оплеванный. Его статус «золотого мальчика» рассыпался в прах перед человеком, которого он еще пять минут назад считал неудачницей и «бывшей женой на обочине». Он молча сел в машину. Мотор ревел, колеса бешено буксовали в жирном черноземе, разбрызгивая грязь на его дорогую иномарку. Я смотрела вслед уходящим огням и чувствовала... нет, не злость. Тишину. Глубокую, спокойную тишину, за которой когда-то и сбежала из города.
Прошло еще два года.
Вчера я видела Игоря. Случайно, в торговом центре. Он сильно постарел, как-то осунулся. Костюм сидел мешковато, взгляд был суетливым, бегающим. Говорят, его фирма окончательно прогорела, набрал кредитов, теперь крутится как белка в колесе, пытаясь сохранить хотя бы видимость прежней жизни.
Он меня не заметил. А я не стала окликать. Зачем ворошить пепел? У меня была важная встреча в ресторане — обсуждали с губернатором проект агротуристического кластера на базе моего хозяйства.
Я НЕ ПРОСТО ВЫИГРАЛА. Я СТАЛА ИХ КОРОЛЕВОЙ.
Но дело даже не в короне. И не в счетах в банке, хотя они, признаться, радуют глаз.
Сегодня утром я вышла во двор своего нового дома. Босиком, прямо по росе. Пахло свежескошенной травой, теплым хлебом из нашей пекарни и... миром. Моим собственным миром, который я построила своими руками.
Я посмотрела на свои ладони. На них больше нет черноты, кожа стала мягкой, но они помнят всё. Каждый мозоль от ведер. Каждую слезу, пролитую в холодном, темном хлеву, когда казалось, что выхода нет.
Говорят, нельзя вернуться в начало и изменить его. Но можно стартовать прямо сейчас, из самой глубокой ямы, и полностью переписать свой финал. Я это сделала. Сменила туфли за пятьдесят тысяч на резиновые сапоги, чтобы потом надеть корону, которую никто и никогда не сможет у меня отобрать.
Интересно, а вы бы смогли бросить всё, когда до самого дна остался всего один шаг? Или страх перед грязью на подошвах всё-таки сильнее, чем жажда настоящей, горькой и честной свободы? Наверное, каждый решает сам. Мой ответ теперь написан золотыми буквами на этикетках самого дорогого сыра в стране. И знаете что? Это чертовски приятный вкус. Вкус победы, который не купишь ни за какие деньги.
А как бы поступили вы на моем месте — рискнули бы всем ради призрачного шанса или остались бы в привычной, хоть и гнилой, «золотой клетке»?
Почему он смотрит на мой дом с такой брезгливостью? Из салона, Игорь вышел из машины, новой, блестящей, будто только. «Ну, Зинка, ты даешь!» – ухмыльнулся забор. На мне – старый рабочий комбинезон, руки в земле. Грязь на сапогах, которые когда-то стоили как его месячная зарплата. Вот что я хочу сказать...
Запах парного молока и навоза – вот мой новый парфюм. Он, наверное, чувствует этот запах через свой дорогой табак. Хотелось спрятаться. Прямо вот сейчас, нырнуть обратно в дом, забиться в угол и не видеть его. Таким успешным он всегда был. Игорь. У него всегда все получалось легко. Без надрыва.
А я… Я просто хотела тишины. Спокойствия. Сбежать из города. И вот, сбежала. На свою голову.
— Зин, ты серьезно? – Игорь крутил головой, рассматривая мое хозяйство. – Это… твой выбор? Коров доить, бросить все, чтобы…? В его голосе – жалость. Презрение? Не знаю. Не могу понять. Я чувствовала себя… голой. Будто видит насквозь. Видит вот это – вот что я хочу сказать… всю мою неудачу. Мой провал. Как будто я провалила экзамен на "нормальную" жизнь. И вот стою перед комиссией, в этом дурацком комбинезоне, вся в грязи, и оправдываюсь.
– Ну… как сказать… – пробормотала я, ком в горле. – Мне… нравится.
Врала. Нагло врала. Ничего мне не нравилось. Тяжело. Грязно. Одиноко. Но я не могла признаться. Не ему.
Он затянулся своей сигаретой. Дорогой табак, черт бы его побрал. Дым потянулся в воздух, смешался с запахом дыма из печи.
– Слушай, Зин, – он посмотрел мне в лицо. – Ты всегда была умной. У тебя хватка есть. Жалко смотреть, как ты тут… прозябаешь.
Меня будто облили ледяной водой. Жалко? Меня? Ему?
– У меня, – он продолжил, – салон новый. В центре. Администратор нужен. Зин, ну ты же знаешь, я тебе плохого не предложу. Деньги хорошие. Коллектив отличный. Ну что ты? Тут мучаешься?
Тишина. Только шум бензопилы вдалеке. И тихий скрип половиц в избе. Он предлагает мне работу. Из жалости. Считает, что я тут мучаюсь. Что я… никто.
И вот тогда внутри что-то щелкнуло. Обидно стало. До слез. Нет, не так. Не обидно. Злобно. Гадко. Мерзко. Я должна доказать, что… Что я не пропала.
– Хорошо, Игорь, – сказала я. Голос дрожал. Но в нем уже была сталь. – Я согласна.
Он обрадовался. Заулыбался. Как дурак. Не понимает. Ничего не понимает.
– Вот и отлично! – хлопнул он меня по плечу. – Я знал! Завтра жду тебя в офисе.
Завтра? В офис? Он думает, что я побегу к нему, брошу все?
Он уехал. А я осталась стоять посреди двора. В этом дурацком комбинезоне. В грязи. И смотрела ему вслед. И тут…
Звонок телефона. Незнакомый номер. Я взяла трубку.
– Алло?
– Зинаида? Это из налоговой…
Неужели я должна была променять пентхаус в центре на этот гнилой сарай? Три года. Три долбаных года прошло с тех пор, как я сбежала из города, оставив после себя лишь пепел и слухи о банкротстве. И вот я здесь. Стою посреди этой заброшенной деревни, в своих новых, еще пахнущих магазином, сапогах за полсотни тысяч, а они уже в грязи. В такой грязи, какой даже в городском парке не увидишь.
— Зин, ну ты же… Администратор нужен. Деньги хорошие, коллектив отличный. Что ты тут мучаешься? — Игорь, владелец этого захолустья, смотрел на меня своими наивными глазами. Глазами человека, который считает, что я – никто. Что я пропала.
Тишина. Только шум бензопилы где-то вдалеке.
И скрип половиц в этой старой избе, где пахло пылью и чем-то затхлым. Его табачный дым, дорогой, противный, заполнял пространство.
Он предлагал помощь. Из жалости.
Руки. Не мои. Руки кого-то другого, казалось. Дрожали. Не от страха, нет. От злости. Гадкой, мерзкой, ноющей злости, которая подкатывала к горлу, заставляя дышать чаще.
Стоит закрыть глаза, и я снова чувствую запах этого пыльного, затхлого дома. И его дурацкий парфюм. Он считает, что я сломалась. Что я сдалась. Что моя жизнь – полный крах, и теперь я буду работать на него, за копейки, в этой глуши.
И вот тогда стало обидно. Вот только не до слез. Не как раньше. Злобно. Злобно, как голодный зверь, которого загнали в угол. Я должна ему доказать. Ему. Всем им. Что я не пропала. Что я еще ого-го!
— Хорошо, Игорь, — сказала я. Голос дрожал. Немного. Но в нем уже появилась сталь, холодная, как зимнее утро. — Я согласна.
Он обрадовался. Улыбнулся. Как дурак. Ничего не понимает. Брошу все, побегу к нему на побегушках?
Он уехал. А я осталась стоять посреди двора. В этом дурацком комбинезоне. В грязи. И смотрела ему вслед.
И тут… Звонок телефона. Незнакомый номер. Я взяла трубку.
— Алло?
— Зинаида? Это из налоговой…
— Алло? — Голос в трубке был хриплый, прокуренный. — Зинаида? Это… Николай. Помнишь меня?
Помню ли я Николая? Да как его забудешь. Первый ухажер в деревне. С трактором. И запахом навоза, от которого меня, городскую фифу, поначалу воротило.
— Николай, здравствуй. Чем обязана?
В трубке замялись. Послышалось кряхтение, словно Николай пытался выдавить из себя что-то неподъемное.
— Ты это… ну, слыхал, бизнесом тут занялась. Картошку, морковку…
— Слыхал, значит, — перебила я, чувствуя, как внутри закипает знакомая злость. Деревня – она такая. Все всё знают. Даже то, чего знать не должны.
— Так вот, — продолжал Николай, — мы тут с мужиками… это… ну, в общем, хотели предложить… помощь.
Помощь, как же. Я прекрасно знала, какая "помощь" мне светит от этих местных перекупщиков. Сбить цену до копеек, а потом продать втридорога в город. И ведь считали себя дельцами.
— Спасибо, Николай. Не нуждаюсь, — отрезала я.
— Ну ты подумай, Зин. Одна баба… куда тебе тягаться с нами? Мы тут испокон веков…
— Испокон веков гнили в этой глуши, — закончила я за него. — А я попробую что-то изменить.
Бросила трубку. Бесит. Страшно бесит их снисходительный тон. "Куда тебе, городской дурочке…" Да я!
Стоит закрыть глаза, и я снова вижу это лицо Игоря, ухмыляющегося, довольного собой. Думает, сломал меня? Как бы не так.
Взяла новенький айфон, последней модели. Контраст, конечно, дикий. Экран за бешеные деньги и полумрак этой избы, доставшейся мне от бабушки. Но ничего. Скоро все изменится.
Открыла "Авито". Объявление. "Продам картофель оптом. Экологически чистый. Доставка". Фотографии – обработанные, сочные, как в глянцевом журнале. Подпись – "Агро-сила". Никаких Зинаид. Никаких городских дурочек.
Через час – первый звонок.
Крупный ритейлер. Москва. Ищут поставщика. Спрашивают объемы.
— Можем обеспечить любые, — соврала я, не моргнув глазом.
Договорились. Через неделю. В Москве. В голове – каша. Страх. Я – и вдруг в Москве? С крупным ритейлером, — вот что я хочу сказать... На переговорах? Да быть этого не может! Ноги подкосились. Пришлось сесть на табуретку. Что я наделала? В голове билась мысль: "Кто я?".
И тут… Скрипнула дверь. На пороге стояла мать Николая, баба Маня. С ведром парного молока.
— Зинаида, дочка, — проскрипела она своим старческим голосом, — возьми молочка, вот только свежее. От нашей Буренки.
Я смотрела на нее и понимала, что сейчас решится всё. Либо я останусь городской дурочкой, копающейся в грязи, либо… Либо я стану той, кем всегда мечтала быть.
— Спасибо, баба Маня, — сказала я, беря ведро. — Но у меня сейчас совсем нет времени. Нужно ехать. Дела.
— Какие дела-то? — полюбопытствовала баба Маня.
— В Москву, — ответила я, глядя ей прямо в глаза. — Контракт подписывать. На миллион.
И тут… Тишина. Только слышно, как вдали шумит бензопила. И как баба Маня, молча, ставит ведро на пол и уходит. А на пороге появляется Николай. И смотрит на меня так, будто видит впервые.
Свекровь говорит: «Ты слишком простая, чтобы открыть бизнес». Её голос — как шелест сухих купюр. Пахнет дорогим табаком, которым она, я уверена, втихаря злоупотребляет.
А на мне — платье за пятьдесят тысяч, но оно… Игорь, мой муж, сидит напротив, такой важный, рассказывает про свои «успехи». Про то, как он «блестяще» провел очередной обед с партнерами. А я слушаю. Киваю.
Внутри меня всё сжимается, как кулак. Он же не знает. Не знает, что моя прибыль за прошлый месяц в три раза больше, чем его годовой оборот. И вот эта мысль… Эта простая мысль. Зачем я продолжаю играть эту роль? Роль деревенской дурочки, которая ничего не смыслит в делах.
Он говорит: «Тебе, Зин… ну да…» А я смотрю на его дорогие часы. На его выхоленные руки. И чувствую, как поднимается волна. Неужели я… Двадцать лет я молчала. Больше — нет. Нет, вот только… Мой желудок. Он сворачивается в тугой узел. Слезы? Нет. Это не слезы. Это… Горькое, как неспелая хурма, разочарование.
Я хочу швырнуть ему всё. Показать. Но нет. Не сейчас. Сейчас — другое. Я вижу, как он… Как будто оценивает. Как будто я — вещь. И тут он говорит: «Зина, ты должна понять, как это — жить по средствам».
Я улыбаюсь. Улыбка, которая не касается глаз. Улыбка человека, который решил. Решил, что больше. Не будет этой игры. Я смотрю на него. На всю эту фальшь. И понимаю. Вот он, этот момент. Момент, когда… Решаю, что хватит. Хватит быть… И то. Хватит быть.
Я встаю. Резко. Звук стула по полу. Он вздрагивает.
— Ты куда? — спрашивает Игорь.
Я не отвечаю. Я просто иду к двери. Мои сапоги. За пятьдесят тысяч. Стучат по паркету. Каждый удар — как маленький молоточек. По его самолюбию.
И тут… Звонит телефон. Не мой. Его. Но… Я знаю этот звонок. И знаю, кто на другом конце. Начальник его отдела. Просит отсрочку. По кредиту. Вот так.
Я открываю дверь.
Выхожу. Не оборачиваясь. А телефон продолжает звонить. И звонить. И звонить. В тишине квартиры. Как будто это... который теперь бьется по-другому. Гораздо быстрее.
— Игорь, ты правда думаешь, что я поверю в этого анонимного инвестора? Он даже не вздрогнул. Сидит, как истукан. Вот. Кофе почти остыл. Запах какой-то затхлый. И он. Ну и. Тоже какой-то затхлый. Как будто внутри протух. Двадцать лет ведь вместе… казалось бы, должен меня насквозь видеть.
— Зин, ну что ты начинаешь? Я же говорю, так надо. Контракт очень важный. Так надо. Надо. Всегда у него так. Ему. А мне? А мне что надо? Дышать. Я должна сидеть и ждать, пока он мне скажет, когда можно? Он что, правда ведь считает меня настолько дурой?
Запах его сигарет въелся в обивку кресла. Мерзкий, приторный запах дешевого табака. Да что. Экономит, значит. Ну. На мне экономит. Ну. А на ком? Боже, как. Не от страха. От осознания. Да что. Осознания того, что я двадцать лет прожила с человеком, которого совершенно не знаю. Или знала, но закрывала глаза? Может, я сама виновата? Ну да.
А он продолжает. Невероятные перспективы. Вот только. Говорит что-то про цифры, про проценты, про какие-то. Как будто я должна этому радоваться. Как будто это все – для меня.
— Игорь, да вот адрес этого инвестора скажешь?
Он подавился кофе. Закашлялся. Лицо стало пунцовым. Вот это. — Вот что я хочу сказать... Смотреть противно. Как будто я ему в душу плюнула.
— Зачем тебе? — спрашивает.
А зачем мне? Да что. Сама не знаю. Просто хочу увидеть, куда он меня тащит. В какую дыру. Сколько еще я должна ползти на коленях, чтобы ему было хорошо? — отвечаю. — Просто интересно.
— Хочу посмотреть, что это за компания такая загадочная.
Он молчит. Смотрит на. — Вот что я хочу сказать... меня исподлобья. Кусок хлеба. Как будто я сейчас украду у него последний. Заработала. Да я этот хлеб, кажется, сама.
И тут внутри что-то щелкает. Обидно становится. До слез. Двадцать лет. Вот только. Двадцать лет я его поддерживала. — Вот что я хочу сказать... Верила в него, тянула на себе все. Да вот. А он? Для меня. Что он сделал? Переписал дачу на свою мамочку, пока я в роддоме валялась.
— Ладно, — говорит. — Успокойся. Завтра скажу.
Завтра? Ведь. Нет уж. Сегодня. Сейчас. Буду ждать. Я больше не. Я больше не буду просить. По праву. Я возьму то, что мне принадлежит. Вот только.
Я встаю. Подхожу к окну. Смотрю на город. Серый, унылый город. Как моя жизнь. Но я изменю это. Я обещаю.
— Знаешь, Игорь, — говорю. — Я поеду с тобой. Завтра. К этому инвестору. Хочу лично познакомиться.
Он побледнел. Заметно. Как будто я ему нож к горлу приставила.
— Ты что… — начал он. Но не успел договорить. В дверь позвонили. Резко, настойчиво. Он вздрогнул. Я – нет. Я знаю, кто там. Ну. Знаю. Потому что я сама их вызвала.
"Этих землях. Да вот. — Да что ты понимаешь в?" — процедил Игорь сквозь зубы. Вот только. — Ты же дальше Садового кольца не выезжала!
Свекровь, да и он сам, часто так говорили. Да вот. "Городская штучка", "руки не для работы", "только деньги тратить умеешь". Да что. Раньше я обижалась. Пыталась доказать, что я не такая. Вот это. Глупая.
Запах парного молока. Странно, но именно сейчас, когда он так говорит, я чувствую этот запах сильнее всего. Как будто меня вернули в то утро, когда я впервые приехала сюда.
Грязь на сапогах за пятьдесят тысяч, конечно. Но это моя грязь. Моя земля.
— А ты понимаешь? — спрашиваю тихо. — Ты понимаешь, что без меня здесь бы ничего не было?
Он хмыкает. Достает сигарету. Дорогой табак. За мои деньги, конечно.
— Я все сам сделал, — говорит. — Ты только мешала.
И тут внутри что-то. Обидно становится. До слез. Двадцать лет. Двадцать лет я его поддерживала, верила в него, тянула на себе все. А он?
Что он сделал? Переписал дачу на свою мамочку, пока я в роддоме валялась.
— Ладно, — говорит. — Успокойся. Завтра скажу.
Завтра? Нет уж. Сегодня. Сейчас. Я больше не буду ждать. Я больше не буду просить. Я возьму то.
Я встаю. Подхожу к окну. Смотрю на город. Серый, унылый город. Как моя жизнь. Но я изменю это. Я обещаю.
— Знаешь, Игорь, — говорю. — Я поеду с тобой. Завтра. К этому инвестору. Хочу лично познакомиться.
Он побледнел. Заметно. Как будто я ему нож к горлу приставила.
— Ты что… — начал он. Но не успел договорить.
В дверь позвонили. Резко, настойчиво. Он вздрогнул. Я – нет. Я знаю, кто там. Ну, может быть, не совсем точно, но… зачем пришли. Потому что я сама их вызвала.
— Это к тебе, наверное, — говорю я, а внутри – тихая, но уверенная радость.
Игорь открывает дверь. На пороге – двое мужчин в форме. Полиция.
— Игорь Петрович Сидоров? — спрашивает один.
Игорь кивает, как кролик перед удавом.
— Пройдемте с нами.
— Что случилось? — лепечет он.
— Вас подозревают в мошенничестве.
Я смотрю, как его уводят. Спокойно. Без злорадства. Просто смотрю. И думаю: а ведь я могла бы его предупредить. Могла бы дать ему шанс. Но зачем? Он же не дал его мне.
Когда они уходят, я закрываю дверь. Прислоняюсь к ней спиной. Закрываю глаза.
Ночь. Тишина. Только скрип половиц под ногами. Я иду к окну. Смотрю на свои поля. На свой лес. И понимаю: я не хочу возвращаться в город. Никогда.
Казалось бы, ну куда мне. А вот поди ж ты. Здесь я нашла себя. Здесь я стала собой.
Я выхожу на крыльцо. Вдыхаю свежий воздух. Запах дыма из печи. Шум бензопилы вдали. Мои работники готовятся к завтрашнему дню. Мои земли готовятся к новому урожаю.
Игорь звонит через час. Злой, как черт.
— Ты это подстроила! — кричит он в трубку. — Ты меня посадила!
— Я? — удивляюсь я. — Да что ты, Игорь. Я просто хотела…
— Я тебя ненавижу!
— Я тебя тоже.
Больше звонков не будет. Больше слез не будет. Больше обид не будет.
Я стою на крыльце своего дома. Смотрю на свои земли. И понимаю: я свободна. А в голове – пустота. Глушь – это не место на карте. Глушь – это когда в голове пусто.
— Маникюр тебе здесь не поможет, деточка, — шипела свекровь, глядя на мои пальцы. Я стояла посреди коровника в сапогах за пятьдесят тысяч, и, честное слово, хотела разрыдаться. Двенадцать лет меня называли «пустоцветом» и «городской фифой». Двенадцать лет я глотала обиды, пока муж, мой Игорёк, прятал глаза. А потом они решили, что я — лишнее звено. Что можно просто выкинуть меня на обочину, забрав всё, что я строила годами. Думали, я сломаюсь? Ага, сейчас. Я не просто не сломалась. Я решила, что эта земля, пропахшая навозом и потом, станет моим троном. Смогу ли я? Тогда я и сама не знала. Но отступать было некуда — позади только пустота и их ехидные, масляные ухмылки.
Первый месяц... Боже, это был сущий ад. Руки ныли так, что по ночам я не могла разогнуть пальцы. Кожа трескалась, а спина... спина превратилась в один сплошной комок боли. Игорь посмеивался, мол, «наиграется наша барыня и приползет». Не приползла.
К третьему месяцу я уже знала каждого поставщика в лицо. Я научилась отличать качественный комбикорм от мусора по запаху — представляете? (Сама в шоке была, честное слово). Я вставала в четыре утра. Пока город еще спал, я уже воевала с логистикой, с пьяными трактористами, с этой бесконечной, липкой грязью. И вот что странно — внутри росла не усталость, а какая-то ледяная, злая уверенность. Я видела, как меняется взгляд местных. Сначала — насмешка. Потом — недоумение. А к концу второго месяца — уважение. Тяжелое такое, мужицкое.
Я начала вкладывать свои заначки, те самые «деньги на шпильки», в оборудование. Свекровь бесилась, видя, как я оживляю их старую, полудохлую ферму. Она-то думала, что я просто «трачу деньги мужа». Дура. Она и не знала, что Игорь уже давно ничего не решал. Все финансовые потоки я замкнула на себя, пока они считали меня безобидной дурочкой.
Тот день я не забуду никогда. Жара стояла такая, что воздух дрожал. Я сидела на веранде, проверяла счета — дела пошли в гору, прям-вот-таки попёрли. И тут явились они. Свекровь в своем лучшем платке и Игорь, такой... помятый какой-то, несвежий. Они пришли требовать «свою долю». Игорь начал с наезда, мол, «ты тут развернулась на моей земле, пора и честь знать».
И вот тут я встала. Медленно так. Посмотрела ему прямо в глаза — пустые, трусливые глаза человека, который предал меня, пока я лежала в роддоме. «Твоей земле?» — спросила я тихо. Его лицо начало бледнеть. Я выложила на стол папку. Документы на выкуп долей, аренду, переоформление. Всё чисто. Всё по закону. Его челюсть буквально отвисла. Он хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. А свекровь... у неё руки задрожали так, что она выронила сумку. «Ты... ты не могла...» — пролепетала она. Могла. И сделала. В тот момент я увидела их насквозь — маленьких, жадных людишек, которые думали, что умнее всех, потому что умеют громко орать.
Теперь всё иначе. Игорь живет у матери, в той самой старой избе, которую они так берегли. Пьет, наверное, по-черному. А вчера... вчера она позвонила. Представляете?
Голос тихий, заискивающий, аж приторно. Просила «устроить Игорюшу хотя бы водителем». Справедливость? О, да. Она самая. Я сказала, что подумаю, но условия будут мои: жесткая дисциплина и штрафы за каждый косяк. Свекровь молчала. Долго молчала. Раньше бы она меня прокляла, а теперь — боится. Потому что теперь я здесь хозяйка.
У меня работает сорок человек, мои продукты на полках лучших магазинов области. Я не просто выжила. Я вытравила из себя ту слабую женщину, которую они могли обидеть. Теперь я знаю цену каждому рублю и каждому слову. И эта цена — моя свобода. Теперь она работает на меня, пусть и косвенно — её молчание и покорность куплены моим успехом.
Двадцать лет... Только вдумайтесь. Двадцать лет я тянула этого человека на себе, верила каждому его слову, как последняя дура. А он? Переписал дом на мать, пока я в больнице за жизнь боролась. И вот он стоит передо мной сейчас — на моей земле, в моем дворе. Достает сигарету. Дорогой табак, епт. Купленный на мои же деньги, конечно.
— Я все сам сделал, — цедит он сквозь зубы, а глаза бегают. — Ты только мешала. Городская штучка, руки не для работы...
Раньше бы я в крик сорвалась. В слезы. А сейчас... сейчас мне просто смешно. Я смотрю на свои сапоги — да, в грязи, да, за пятьдесят тысяч. Но это МОЯ грязь. И сапоги мои. И всё, что вокруг — от этого забора до дальнего поля — моё.
— Знаешь, Игорь... — говорю я, и голос мой звучит так твердо, что он невольно вздрагивает. — Ты ведь даже не понял, что произошло. Ты думал, что я — твоя собственность. А оказалось, что это ты — просто досадная помеха в моем бизнес-плане.
Он хмыкает, пытается изобразить превосходство, но руки-то... руки дрожат. Я вижу это. Вижу его страх. Страх потерять кормушку.
Прошло восемь месяцев. Моя компания генерирует по пятьсот тысяч чистыми в месяц. И это только начало. Вчера свекровь снова звонила, плакалась. Я помогу. Но на МОИХ условиях. Она будет ходить в мой магазин по субботам и молчать. Теперь молчать будет она.
Я смотрю на город в окне — серый, унылый, далекий. Больше я туда не хочу. Здесь, среди этого запаха парного молока и свежескошенной травы, я впервые почувствовала себя живой.
Я НЕ ПРОСТО ВЫИГРАЛА. Я СТАЛА ИХ КОРОЛЕВОЙ. И КАЖДЫЙ ИЗ НИХ ТЕПЕРЬ ЗНАЕТ СВОЁ МЕСТО.
А вы бы смогли простить предательство ради того, чтобы в итоге забрать всё себе?
