Окончание. Начало тут.
Когда Столпер в 1966 г. приступил к съёмкам экранизации «Солдатами не рождаются», у Константина Михайловича Симонова проблем было, что называется, выше крыши.
Вот как всё началось после смерти т. Сталина так и тянулось уже более десяти лет.К моменту смерти вождя Константин Михайлович был на пике своей литературно-чиновничьей карьеры: лауреат шести Сталинских премий, заместитель Генерального секретаря Союза советских писателей СССР, главный редактор «Литературной газеты».
19 марта 1953 г. Симонов опубликовал в своей «Литературной газете» передовую статью «Священный долг писателя», где, в частности, написал.
Самая важная, самая высокая задача, со всею настоятельностью
поставленная перед советской литературой, заключается в том, чтобы во
всем величии и во всей полноте запечатлеть для своих современников и для
грядущих поколений образ величайшего гения всех времен и народов —
бессмертного Сталина.
И это оказалось его первой крупной политической ошибкой. Серьёзный прокол Симонов допустил весной 1953 года. Он полагал, что после смерти Сталина немедленно начнётся процесс по увековечению памяти вождя. Писатель решил внести свою лепту в создание сталинианы. И просчитался. Новое советское руководство избрало другой курс. А редактор «ЛГ» в него никак не мог плавно вписаться.
Другую серьёзную ошибку Симонов допустил летом 1953 года. Он пропустил в газете одно стихотворение И. Бехера «Песня единства», которое партийное руководство признало националистическим. Одному из новых советских лидеров Никите Хрущёву руководители Агитпропа ЦК доложили, что в этом стихотворении «немецкий народ призывался к борьбе за единую Германию независимо от того, какой будет она – буржуазной или демократической, агрессивной или миролюбивой».
По этому поводу Хрущёв провёл 16 июля 1953 года заседание Президиума ЦК КПСС. Дело было, конечно, не в том, что стихотворение «националистическое». Просто объединение Германии независимо под каким флагом была идея уже арестованного к тому времени Л. П. Берии, который её усиленно проталкивал, и обвинение в ликвидации социалистической ГДР было одним из эпизодов преступной деятельности Берии, которые ему вменялись следствием. Симонову пришлось уйти из «Литгазеты».
Как писал сам Симонов
Я не был заядлым сталинистом ни в пятьдесят третьем, ни в пятьдесят
четвертом году, ни при жизни Сталина. Но в пятьдесят четвертом году,
после смерти Сталина, у меня в кабинете дома появилась понравившаяся мне фотография Сталина, снятая со скульптуры Вучетича на Волго-Донском канале, — сильное и умное лицо старого тигра. При жизни Сталина никогда его портретов у меня не висело и не стояло, а здесь взял и повесил. Это был не сталинизм, а скорей нечто вроде дворянско-интеллигентского гонора: вот когда у вас висели, у меня не висел, а теперь, когда у вас не висят, у меня висит. Кроме того, эта фотография нравилась мне.
Вот этот памятник Вучетича.
Кстати, этот памятник, установленный в 1952 г., простоял 10 лет. В 1962 г. Вучетичу пришлось участвовать в демонтаже этого памятника, проводимом в ходе хрущевской кампании т.н. «десталинизации». Сорокаметровая скульптура из самородной меди была снесена и исчезла. Почти 12 лет пьедестал памятника пустовал. И только в 1973 г. на него к 103-й годовщине со дня рождения была установлена скульптура В. И. Ленина.
Но вот ярлык «сталиниста» так и приклеился к Симонову. А тут он в 1955 г. в новый сборник поэм и стихов включил стихотворение 1942 г. «Два разговора».
В пятьдесят пятом году, издавая книгу стихотворений и поэм, я включил в
нее очень плохие стихи, написанные в сорок втором году, вскоре после
Сталинграда. Стихи о том, как Сталин звонит Ленину из Царицына, как это повторяется уже в Великую Отечественную войну, когда безымянный генерал или командующий звонит из Сталинграда Сталину, как когда-то тот звонил Ленину. Стихотворение, не богатое ни по мысли, ни по исполнению, в свое время не напечатанное, так и оставшееся лежать у меня в архиве. А в пятьдесят пятом году я вдруг взял да и напечатал его. Зачем? Тоже, видимо, из чувства противоречия, в какой-то мере демонстративно.
Вот это стихотворение.
Два разговора
Закутавшись в солдатскую шинель,
В ту ночь дремал он на скамье вагона.
В углу жужжала, как бессонный шмель,
Вертушка полевого телефона.
Вбегали люди в бурках, в башлыках,
И редкий сон его не беспокоя,
Неловко проходили на носках,
Оружье тихо придержав рукою.
Телеграфист, гремя, вошел в вагон
И тронул спящего за борт шинели. —
Вас к проводу! — Кто вызывает?— Он.
Куда ж вы так, хоть в рукава б надели!
Но он уж вышел. Перейдя пути,
Шинель внакидку над Бодо согнулся.
Слова на ленте начали ползти,
Как будто друг руки его коснулся.
В них было все: нерадостная весть,
Что подкреплений долго не дождаться,
И вера в то, что он, который здесь,
Что он и так сумеет продержаться.
Он их читал, и чудилась Москва,
Бодо, знакомый угол кабинета.
Немножечко картавые слова
И вечный палец за бортом жилета...
Едва он снова дверь в вагон открыл,
Еще единым словом не обмолвясь,
Все угадали, с кем он говорил,
Всех облетела сразу эта новость.
А он спокойным голосом сказал,
Скользнув глазами по тревожным лицам:
— Я Ленину за всех нас обещал,
Что мы врагу не отдадим Царицын!
...
Был назван город именем того,
С кем в эту ночь бойцы его сидели;
Прошли года. Соратники его
Шинели генеральские надели.
Прошли года, и новая война
Сожгла огнем поля и полустанки.
И вновь зима, и снова ночь темна,
И телефон жужжит в углу землянки.
Один из тех, кто с ним тогда сидел,
В ту зиму под Царицыном в осаде
Опять воюет. Как он поседел,
Как много верст и лет осталось сзади!
В землянке, под шинелью с головой
Накрыт рукой заботливой соседа,
Спит генерал, и ходит часовой,
И замерла вполголоса беседа.
И как тогда, прервав короткий сон,
Телеграфист трясет за борт шинели: —
Вас к проводу! — Кто вызывает? — Он.
Куда ж вы так, хоть в рукава б надели!..
Над аппаратом генерал стоит.
С ним говорит товарищ по оружью,
Знакомый голос из Москвы звучит
Приказом, верой, силой старой дружбы.
И, возвратясь в блиндаж, он ничего
Не говорит еще, но все уж знают,
И молча ждут, и по лицу его,
Кем был он вызван к проводу,— читают.
— Да,— говорит он,— наконец, приказ!
Жизнь положить придется, если надо,
Но Сталину я обещал за нас,
Что немцев выбьем мы из Сталинграда!
А критическое осмысление фигуры т. Сталина у Симонова началось ещё до всякого там ХХ съезда. В 1955 г. Симонов начал писать роман «Живые и мертвые». Первая часть романа конструктивно не вошла в него. Она была опубликована в 1957 г. в виде повестей «Пантелеев» и «Левашов». Главный герой повести «Левашов», комиссар штаба советских войск в Крыму Левашов, потом появится в романе «Солдатами не рождаются» в качестве комиссара полка, где будет комбатом Синцов.
А потом случился ХХ съезд, на котором в самый последний день его работы, утром 25 февраля 1956 г., доклад был подготовлен заранее, но что там в действительности говорил Хрущёв — неизвестно, так как по ходу чтения доклада он начал импровизировать и пороть отсебятину. Типа той, на что обратил внимание делегат съезда Василий Исаев, в 1956 году — начальник Главленинградстроя, позже — первый заместитель председателя Госплана СССР.
От закрытого доклада, конечно, было ошеломляющее впечатление. Когда
Хрущев оторвался от текста и, в запале жестикулируя, произнес: «А он,
Сталин, руководил фронтами по глобусу», все молчали, даже военачальники.
Им-то было что сказать, чем возразить. В другой бы партии, наверное,
крикнули бы, не выдержали: «Неправда!», а тут смолчали.
Прений по этому докладу не было. Никто не думал: «Они что, обалдели?» Всех ошеломили цифры репрессий. Приняли резолюцию, осуждающую культ личности, не обсуждая. Все понимали, что допускались искажения демократии — в партии, в государстве.
Я жалею, что уничтожил записи ХХ съезда — позже, уже после XXII съезда, когда Сталина вынесли из Мавзолея. И телеграмму от Сталина, которую получил в 46-м как парторг треста в Нижнем Тагиле, я тоже уничтожил: там мы пустили рельсобалочный стан и Сталин прислал нам телеграмму: «Поздравляю с великой победой». Я хранил ее как реликвию… Смалодушничал, наверное.
Никакого обсуждения доклада не было. Делегаты быстренько проголосовали резолюцию, осуждавшую «культ личности», и съезд закончил работу.
Доклад — это был, можно сказать, пробный шар, запущенный Хрущевым посмотреть, какая будет реакция в партии, в обществе, в странах народной демократии. А реакция оказалась неоднозначной. В Венгрии и Польше начались антикоммунистические волнения, к осени переросшие в Венгрии в антигосударственный мятеж, а в Польше народ успокоили угрозой применения советских танков. Китайские и албанские товарищи очень подозрительно пока отнеслись к этой эскападе Хрущева.
Потому и не состоялся запланированный на май месяц специальный Пленум ЦК КПСС, где «культ личности» должен был подвергнуться просто уничтожающей критике. Готовились отдельные разгромные доклады по различным сферам деятельности т. Сталина как руководителя партии и Советского государства. Особенно отличился министр обороны СССР, назначенный на эту должность год назад, будущий, так называемый, «маршал Победы» Г. К. Жуков.
Вот отрывки из этого, так никогда и не прочитанного, доклада.
Главным недостатком во всей военно-идеологической работе у нас в стране до последнего времени являлось засилие в ней культа личности.
...На протяжении нескольких лет перед Отечественной войной советскому
народу внушалось, что наша страна находится в постоянной готовности дать сокрушительный отпор любому агрессору. На все лады восхвалялась наша военная мощь, прививались народу опасные настроения легкости победы в будущей войне, торжественно заявлялось о том, что мы всегда готовы на удар врага ответить тройным ударом, что, несомненно, притупляло бдительность советского народа и не мобилизовало его на активную подготовку страны к обороне...
...Действительное же состояние подготовки нашей страны к обороне в то время было далеким от этих хвастливых заявлений, что и явилось одной из решающих причин тех крупных военных поражений и огромных жертв, которые понесла наша Родина в начальный период войны.
Накануне войны организация и вооружение наших войск не были на должной высоте, а что касается противовоздушной обороны войск и страны, то она была на крайне низком уровне.
...К моменту возникновения войны большинство наших механизированных
корпусов и дивизий находилось еще в стадии формирования и обучения, в
силу чего они вступили в бой не сколоченными и слабо вооруженными.
...Качество нашей авиации оказалось ниже немецкой, да и та из-за отсутствия аэродромов была крайне скученно расположена в приграничной зоне, где и попала под удар авиации противника.
...Артиллерия, особенно зенитная, была очень плохо обеспечена тягачами, вследствие чего не имела возможности передвигаться в какой-либо степени обеспечить маневр наших войск на поле боя. Очень много артиллерии из-за отсутствия артиллерийских тягачей было брошено при отходе наших войск.
...У Генерального штаба не было законченных и утвержденных Правительством оперативного и мобилизационного планов.
Промышленности не были выданы конкретные мобзадания по подготовке мобилизационных мощностей и созданию соответствующих материальных резервов.
...Особенно плохо обстояло дело с руководящими военными кадрами, которые в период 1937-1939 гг., начиная от командующих войсками округов до командиров дивизий и полков включительно, не однократно сменялись в связи с арестами. Вновь назначенные к началу войны оказались слабо
подготовленными по занимаемым должностям. Особенно плохо были
подготовлены командующие фронтами и армиями.
...Огромный вред для Вооруженных Сил нанесла подозрительность Сталина по отношению к военным кадрам. На протяжении только четырех лет, с 1937 по 1941 гг., в наших Вооруженных Силах дважды упразднялось единоначалие и вводился институт военных комиссаров, что сеяло недоверие к командным кадрам, подрывало дисциплину в войсках и создавало неуверенность у командного состава.
...Вследствие игнорирования со стороны Сталина явной угрозы нападения
фашистской Германии на Советский Союз, наши Вооруженные Силы не были
своевременно приведены в боевую готовность, к моменту удара противника не были развернуты и им не ставилась задача быть готовыми отразить готовящийся удар противника, чтобы, как говорил Сталин, "не
спровоцировать немцев на войну".
...Знал ли Сталин и Председатель Совнаркома В.М.Молотов о концентрации гитлеровских войск у наших границ? - Да, знали. Kpoме данных, о которых на XX съезде доложил тов. Н.С.Хрущев, Генеральный штаб систематически докладывал Правительству о сосредоточениях немецких войск вблизи наших границ, об их усиленной авиационой разведке на ряде участков нашей приграничной территории с проникновением ее вглубь нашей страны до 200 километров. За период январь-май 1941 г. было зафиксировано 157 разведывательных полетов
немецкой авиации.
...Неудачи первого периода войны Сталин объяснял тем, что фашистская
Германия напала на Советский Союз внезапно. Это исторически неверно.
Никакой внезапности нападения гитлеровских войск не было. О готовящемся нападении было известно, а внезапность была придумана Сталиным, чтобы оправдать свои просчеты в подготовке страны к обороне.
22 июня в 3 ч. 15 мин. немцы начали боевые действия на всех фронтах,
нанеся авиационные удары по аэродромам с целью уничтожения нашей
авиации, по военно-морским базам и по ряду крупных городов в
приграничной зоне. В 3 ч.25 м. Сталин был мною разбужен и ему было
доложено о том, что немцы начали войну, бомбят наши аэродромы, города и открыли огонь по нашим войскам.
Мы с тов. С.К. Тимошенко просили разрешения дать войскам приказ о соответствующих ответных действиях. Сталин, тяжело дыша в телефонную трубку, в течение нескольких минут ничего не мог сказать, а на повторные вопросы ответил: "Это провокация немецких военных. Огня не открывать, чтобы не развязать более широких действий. Передайте Поскребышеву, чтобы он вызвал к 5 часам Берия, Молотова, Маленкова, на совещание прибыть вам и Тимошенко".
Свою мысль о провокации немцев Сталин вновь подтвердил, когда он прибыл в ЦК. Сообщение о том, что немецкие войска на ряде участков уже ворвались на нашу территорию не убедило его в том, что противник начал настоящую и заранее подготовленную войну. До 6 часов 8 мин. он не давал разрешения на ответные действия и на открытие огня, а фашистские войска тем временем, уничтожая героически сражавшиеся части пограничной охраны, вклинились в нашу территорию, ввели в дело свои танковые войска и начали стремительно развивать удары своих группировок.
Что же произошло в действительности, почему наши войска понесли
поражение на всех стратегических направлениях, отступали и оказывались в ряде районов окруженными?
Кроме неподготовленности страны к обороне и неполной подготовленности Вооруженных Сил к организованному отражению нападения противника, - у нас не было полноценного Верховного командования. Был Сталин, без которого по существовавшим тогда порядкам никто не мог принять самостоятельного решения, и надо сказать правдиво, - в начале войны Сталин очень плохо разбирался в оперативно-тактических вопросах. Ставка Верховного Главнокомандования была создана с опозданием и не была подготовлена к тому, чтобы практически взять в свои руки и осуществить квалифицированное управление Вооруженными Силами.
...Генеральный штаб, Наркомат обороны с самого начала были дезорганизованы Сталиным и лишены его доверия.
...Вместо того, чтобы не медля организовать руководящую группу Верховного командования для управления войсками Сталиным было приказано: Начальника Генерального штаба на второй день войны отправить на Украину, в район Тернополя для помощи Командующему юго-западным фронтом в руководстве войсками в сражении в районе Сокаль, Броды; Маршала Б.М. Шапошникова послать на помощь командующему западным фронтом в район Минска, а несколько позже 1-го Заместителя начальника Генерального штаба генерала Н.Ф.Ватутина - на северо-западное направление,
Сталину было доложено, что этого делать нельзя, так как подобная практика может привести к дезорганизации руководства войсками. Но от него последовал ответ: "Что вы понимаете в руководстве войсками, обойдемся без вас". Следствием этого решения Сталина было то, что он, не зная в деталях положения на фронтах, и будучи недостаточно грамотным в оперативных вопросах, давал неквалифицированные указания, не говоря уже о некомпетентном планировании крупных контрмероприятий, которые по сложившейся обстановке надо было проведать
И только величайшая патриотическая любовь советского народа и его
Вооруженных Сил к своей Родине, преданность их Коммунистической партии и Советскому Правительству, дали возможность под руководством нашей партии преодолеть тяжелую обстановку, которая сложилась вследствие ошибок и промахов сталинского руководства в первый период войны, а затем вырвать у врага инициативу, добиться перелома в ходе войны в нашу пользу и завершить ее блестящей победой всемирно-исторического значения.
...О так называемых "сталинских операциях", "сталинской военной науке" и задачах по ликвидации последствий культа личности.
Многие здесь присутствующие знают, как возникали операции фронтов, как планировались, готовились и проводились наступательные операции наших войск, в последующем получившие название "Сталинские".
Надо быть неграмотным в военном деле, чтобы поверить в то, что один человек мог обдумать, рассчитать, распланировать и подготовить современную фронтовую операцию или операцию группы фронтов, проводимых на громаднейшем пространстве, с участием всех видов Вооруженных Сил и родов войск.
Сразу бросается в глаза, что это выступление какого-то постороннего дяди с улицы, а не тогдашнего начальника советского Генштаба и генерала армии. Я не я и лошадь не моя. Никаких планов у нас в Генштабе на предмет возможной войны с немцами не было, хотя мы всё знали, но ничего не делали, пока Сталин нам чего не скажет. А он в военном деле был туп как дерево. И никакой внезапности нападения немцев не было. Мы, военные, всё знали, но ничего не делали. Опять же Сталин нам не говорил, что делать.
Да вот так всё начальник Генштаба Жуков всё знал, что когда ему Разведупр принёс аналитический доклад об итогах немецко-французской кампании 1940 г. с разбором всех тактических и стратегических решений немецкого военного командования, он наложил резолюцию : Мне это не надо. Доложите на сколько километров хватает одной заправки топлива для танков".
А ведь всего одиннадцать лет назад, в 1945 г., во время Парада Победы Жуков таким соловьем заливался с трибуны Мавзолея, славя «сталинскую военную науку», выдающегося полководца нашего времени Генералиссимуса И. В. Сталина, под чьим руководством советский народ победил в войне.
Примитивная и тупая ложь в одних случаях. В других случаях — фальсификация и извращение. И ведь что характерно, всё это с конца 80-х годов и до сих пор один в один повторяет, как по методичке, отечественная либерда. Особенно бросается в глаза завуалированный тезис, что в войне победили вопреки т. Сталину. Наверное, за это и поставили ЕБН Жукову памятник на Манежке?
Не произнес Жуков свой доклад. Пленум так и не состоялся, 30 июня 1956 г. лишь выпустили довольно куцее Постановление ЦК КПСС «О преодолении культа личности и его последствий», где самого Сталина не шибко ругали.
Но Жукова за такую верную службу Хрущёв отблагодарил. В декабре 1956 г. в связи с 60-летием Жукова наградили четвертой Золотой Звездой Героя Советского Союза. И двадцать пять лет он оставался единственным четырежды Героем, пока его не догнал Л. И. Брежнев, к которому, начальнику политотдела 18 армии, полковнику, в 1943 г. заместитель Верховного Главнокомандующего, маршал Жуков, как он указал в своих мемуарах "Воспоминания и размышления", заехал под Новороссийск посоветоваться, как воевать с немцем дальше, да, к сожалению, не застал, Брежнев был на Малой земле.
Но через год на июньском 1957 г. Пленуме ЦК КПСС, рассматривавшем вопрос об «антипартийной группе» Молотова, Кагановича, Маленкова и примкнувшего к ним Шепилова, которые попытались сместить Хрущёва за все его выкрутасы в политике и экономике, Жуков выступит в качестве верного пса Никиты Сергеевича. Дал ему Никита команду «фас», и ринется «маршал Победы» грызть глотки старейшему члену партии Молотову, «железному наркому» Кагановичу и бывшему главному кадровику Советского Союза Маленкову.
...На XX съезде партии, как известно, по поручению Президиума ЦК тов.
Хрущев доложил о массовых незаконных репрессиях и расстрелах,[74]
явившихся следствием злоупотребления властью со стороны Сталина. Но
тогда, товарищи, по известным соображениям не были названы Маленков,
Каганович, Молотов, как главные виновники арестов и расстрелов партийных и советских кадров.
...Чтобы не быть голословным, я хочу огласить некоторые факты, которые я лично узнал только в последний период времени. Из этих фактов видно, что эти преступления делались не только под влиянием Сталина, но и по своей собственной инициативе, когда воля Сталина, когда культ Сталина не довлел над этими товарищами, а они, засучив рукава, с топором в руках
рубили головы. Я образно выражаюсь.
...Мы, товарищи, и наш народ носим их в своем сердце как знамя, верим им, в
их чистоту, объективность, а на самом деле вы видите, насколько это
«чистые» люди. Если бы только народ знал, что у них с пальцев капает
невинная кровь, то он встречал бы их не аплодисментами, а камнями.
Тут впервые, именно в выступлении Жукова, прозвучало, что Сталин, Молотов, Каганович, Маленков утверждали т.н. «расстрельные списки», которые им присылались из НКВД. Согласно имевшемуся тогда порядку, разрешение на привлечение к ответственности и направлению дела в суд в отношении ответственных партийцев, советских работников и военных высшего уровня давалось комиссией Политбюро.
К спискам прилагались выписки из материалов дела на каждого фигуранта и предложение следствия о мере наказания: расстрел, 10 лет, 8 лет и т. д. И вот на основании представленных выписок комиссия и решала, направлять ли дело в суд и согласиться ли с предложенной следствием мерой наказания. Как правило, в выписке приводились доказательства, подтверждающие на тот момент виновность фигурантов списка. И, как правило, указывалось, что обвиняемый свою вину признал.
А что касается самого Жукова, то через четыре месяца после своего триумфа на июньском Пленуме, когда он практически спас Хрущева от «антипартийной группы», его самого на октябрьском Пленуме ЦК КПСС с треском и позором сняли с должности министра обороны и вывели из высших партийных органов. Обличая «культ личности Сталина», этот малообразованный, но одаренный в военном отношении человек", как сказал про него маршал Малиновский, в это же время формировал в недрах Министерства обороны свой собственный «культик личности».
И бахвалился. выступая на совещаниях после июньского Пленума, что это именно он спас Хрущева, твердо заявив "антипартийцам". что если не отстанут от Никиты, то лично обратиться за поддержкой к армии и народу и те его, т.е. Жукова, поддержат. Вот это Хрущев ему уже простить не мог. Это что за намеки на обращение какого-то министра обороны к партии и народу? Это что за Бонапарт новый у нас выискался. А "культик" у нас в стране должен быть только один - "нашего дорогого Никиты Сергеевича".Поэтому, давай тлварищ Жуков, отдыхай, на пенсию.
Это к чему так подробно про Жукова, когда статья про Симонова? А потому что Константин Михайлович потом будет завуалировано повторять в своих произведениях постулаты Жукова о Сталине из непрочитанного доклада 1956 г.
Но вернемся к Константину Михайловичу Симонову. В 1958 году этого «сталиниста» сняли со всех должностей и отправили в Ташкент собкором «Правды». Три года ушло у Симонова, чтобы вернуться в Москву. Потихоньку-полегоньку он стал возвращаться к общественной деятельности, продолжая творчество на военную тему.
Но вопрос об объективной и критической оценке фигуры т. Сталина не давал ему покоя. Уже прошел ХХ съезд, а затем и XXII, на котором Сталина уже поносили все кому не лень и приняли решение вынести тело из Мавзолея. Девять лет могила Сталина у Кремлевской стены стояла без памятника, с одной могильной плитой. Лишь в 1970 г. на могиле установили гранитный бюст работы скульптора Томского.
И Симонов после снятия Хрущева обратился в 1966 г. в адрес XXIII съезда КПСС с предложением создать наконец соответствующую комиссию для объективной оценки деятельности т. Сталина.
...Мне кажется, что нам необходимо сейчас четко и публично отделить в сознании людей те глубоко верные общие выводы, к которым в отношении И. В. Сталина пришли XX и XXII съезды, от ряда явных передержек и несправедливостей, вроде «руководства войной по глобусу», сказанных персонально Н. С. Хрущевым.
Нам нет нужды ни очернять, ни обелять Сталина. Нам просто нужно знать о нем всю историческую правду.
Я принадлежу к числу людей, которым кажется, что знакомство со всеми историческими фактами, связанными с деятельностью Сталина, принесет нам еще много тяжких открытий. Я знаю, что есть люди, считающие наоборот. Но если так, если эти люди не боятся фактов и считают, что вся сумма исторических фактов, связанных с деятельностью Сталина, будет говорить в его пользу, то они не должны бояться ознакомления со всеми этими фактами.
Поскольку в партии и в стране продолжаются споры вокруг этой проблемы, — и не надо закрывать на это глаза, — мне кажется, что было бы правильным выделить на XXIII съезде партии комиссию из партийных деятелей и коммунистов-историков, которая последовательно и объективно изучила бы все основные факты деятельности Сталина во все ее периоды и в определенный срок представила бы на рассмотрение Пленума ЦК свои предварительные выводы. Понимаю, что мы живем не в безвоздушном пространстве и что часть этих фактов, может быть, еще ряд лет придется сохранять как партийную и государственную тайну. Но основные выводы такой комиссии, исходящие из объективного изучения всех фактов, как мне кажется, будет правильным в той или иной форме довести до всеобщего сведения.
Может быть, я ломлюсь с этим письмом в открытую дверь и только отнимаю у Вас время — тогда простите.
В тот же день, 23 марта 1966 г., как в ЦК поступило это обращение, Первый секретарь ЦК КПСС Брежнев пригласил к себе Симонова и беседовал с ним. Письмо потом списали в архив. Но у Брежнева с Симоновым сложились очень хорошие отношения. Через год они вместе поедут в Волгоград на открытие меморила "Сталинградская битва" и всю ночь будут беседовать в поезде.
А у Симонова начались проблемы с фильмом о битве за Москву, где он был сценаристом, «Ни убавить, ни прибавить». Этот фильм снимал Василий Ордынский, он вышел на экраны под названием «Если дорог тебе твой дом...».
Одновременно появились проблемы с печатанием в «Новом мире» книги «Сто суток войны», которую Симонов составил на основании своих дневников 1941 г.
Цензура не хотела печатать книгу, с которой уже был отпечатано большинства тиража "Нового мира", и не разрешала выпускать фильм на экраны.
Продолжение следует