— Ты просто подпишешь эту бумагу, и всё, — голос Сергея дрожал, но он старался говорить уверенно, старательно отводя глаза в сторону окна, где серый ноябрьский дождь смывал последние краски осени. — Мама уже договорилась с нотариусом. Нам даже в очереди сидеть не придется. Зайдем, чиркнешь автограф, и мы свободны.
Я стояла посреди нашей кухни, сжимая в руках мокрое полотенце, и чувствовала, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начинает разрастаться холодный, липкий ком. Это было не просто предчувствие. Это был сигнал тревоги, который выл в моей голове, как сирена воздушной обороны.
— Подожди, Сережа, — я медленно положила полотенце на стол, стараясь, чтобы руки не тряслись. — Какую бумагу? Ты сказал, мы едем выбирать обои для детской. При чем тут нотариус? И при чем тут твоя мама?
Сергей наконец-то посмотрел на меня. В его взгляде, обычно таком мягком и родном, сейчас читалась смесь раздражения и какого-то испуганного упрямства. Так смотрит ребенок, который стащил конфету и теперь пытается убедить взрослых, что она сама прыгнула ему в рот.
— Обои никуда не денутся, Марина! — воскликнул он, нервно теребя пуговицу на рубашке. — Тут вопрос жизни и смерти, можно сказать. Маме срочно нужны деньги. У неё... у неё долг. Страшный долг, понимаешь? Коллекторы звонят, угрожают. Она молчала до последнего, берегла нас. Но тянуть больше нельзя.
— Какой долг? — я нахмурилась. Галина Петровна, моя свекровь, всю жизнь работала главным бухгалтером. Она считала каждую копейку и учила нас, "молодых и глупых", финансовой грамотности каждый раз, когда мы приходили к ней на воскресный обед. — Она же на пенсии, у неё накопления...
— Нет никаких накоплений! — перебил меня муж, и в его голосе прорезались истеричные нотки. — Она... она вложилась в одну пирамиду. Хотела нам помочь, понимаешь? Хотела квартиру нам расширить! И прогорела. Всё сгорело. И теперь проценты капают каждый день. Марина, ты должна понять. Мы семья. Мы не можем бросить маму на растерзание бандитам.
Я смотрела на мужа и не узнавала его. Пять лет брака. Пять лет я думала, что знаю этого человека как саму себя. Мы пережили ипотеку, ремонт, безденежье первых лет. Мы мечтали о ребенке. И вот теперь, когда я была на четвертом месяце беременности, он стоял передо мной и нес какую-то чушь про коллекторов.
— Хорошо, — медленно произнесла я, стараясь сохранять спокойствие, хотя сердце колотилось как бешеное. — Допустим. Но причем тут нотариус? Мы можем взять кредит. У меня есть отложенные декретные...
— Кредит нам не дадут! — отрезал Сергей. — У меня и так нагрузка большая, ипотека на мне. А ты в декрет уходишь. Марина, есть только один выход. Быстрый и безболезненный. Мы продаем твою долю в бабушкиной квартире. Той, что в центре.
В кухне повисла тишина. Такая плотная, что, казалось, ее можно резать ножом. "Бабушкина квартира". Моё единственное личное имущество. Моя подушка безопасности, моя память, мой островок стабильности в этом зыбком мире. Двушка в "сталинке", которую бабушка завещала именно мне, своей любимой внучке, взяв с меня слово, что я никогда, ни при каких обстоятельствах не дам себя в обиду.
— Ты предлагаешь продать мое наследство? — тихо спросила я, чувствуя, как холодеют пальцы. — Чтобы закрыть долги твоей мамы, о которых я слышу впервые?
— Не продать, а просто... временно заложить! — Сергей подскочил ко мне, схватил за руки. Его ладони были потными и горячими. — Мы продадим, закроем долг, а потом... потом возьмем ипотеку и купим новую! Еще лучше! Марина, ну не будь эгоисткой! Там маму могут убить! Ты хочешь, чтобы на нашей совести была смерть родного человека?
Манипуляция была грубой, топорной, но действенной. Слово "смерть" всегда бьет по нервам. Но что-то в его поведении, в его бегающих глазках, не давало мне покоя. Это было слишком внезапно. Слишком театрально.
— Я хочу поговорить с Галиной Петровной, — твердо сказала я, высвобождая руки. — Прямо сейчас. Пусть она покажет документы по кредиту, переписку с коллекторами. Я юрист, Сережа, я могу помочь разобраться. Может, там можно подать в суд, признать сделку недействительной...
— Не надо! — взвизгнул Сергей, загораживая мне проход. — Не надо её тревожить! У неё давление! Она и так на грани инсульта! Марина, ты мне не веришь? Ты не веришь своему мужу?
— Я верю фактам, — отчеканила я. — Поехали к ней.
Всю дорогу в такси Сергей молчал, отвернувшись к окну. Он нервно дергал ногой, и это мелкое дрожание передавалось по сиденью мне, вызывая приступ тошноты. Я гладила свой еще совсем незаметный живот и молилась, чтобы всё это оказалось дурным сном. Чтобы мы приехали, а свекровь просто пила чай и смеялась над нашими страхами.
Но когда мы вошли в квартиру Галины Петровны, атмосфера там была далека от веселья. В прихожей пахло корвалолом и дорогими духами — странная, тошнотворная смесь. Свекровь сидела в гостиной на диване, обложенная подушками, как умирающая императрица. На ней был черный шелковый халат, а на лбу — влажная повязка.
— Деточки мои... — простонала она, увидев нас. — Пришли... Сереженька, сынок...
Сергей бросился к матери, упал перед диваном на колени, начал целовать её руки.
— Мама, мы здесь. Мы всё решим. Марина согласна. Она всё подпишет.
Я застыла в дверях гостиной. Я не давала согласия. Я вообще еще ничего не поняла.
— Галина Петровна, — начала я осторожно. — Сережа сказал, у вас неприятности. Долги. Расскажите мне, что случилось. Я посмотрю бумаги...
Свекровь подняла на меня глаза. В них не было страха или отчаяния должника. В них был холодный, расчетливый блеск, который она тут же прикрыла полуопущенными веками.
— Мариночка, — голос её стал сладким, как патока, в которую подмешали крысиный яд. — Зачем тебе эти грязные подробности? Ты же в положении, тебе нельзя волноваться. Сережа всё знает. Он мужчина, он глава семьи. Твоя задача — просто довериться ему. И мне. Мы же одна семья. Разве я когда-нибудь желала вам зла?
— Речь идет о продаже моей квартиры, — напомнила я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Это серьезный шаг. Я не могу сделать это вслепую.
Галина Петровна тяжело вздохнула, картинно прижав руку к груди.
— Вот видишь, Сережа? — прошептала она, обращаясь к сыну, но так, чтобы слышала я. — Я же говорила тебе. Она чужая. Ей метры квадратные дороже жизни матери мужа. Она вцепилась в эту халупу и ждет, когда мы сдохнем.
— Не говори так, мама! — Сергей вскочил, его лицо пошло красными пятнами. Он повернулся ко мне, и я впервые увидела в его глазах настоящую злость. — Ты слышишь, Марина? Ты доводишь мать! Тебе жалко бумажку подписать?
— Мне не жалко помочь, если это правда! — крикнула я, не выдержав. — Но вы не даете мне никаких доказательств! Просто "дай денег, продай квартиру". Так дела не делаются!
— Ах, доказательства ей нужны... — Галина Петровна вдруг резво села, сбросив с головы повязку. Куда-то делась вся её немощь. — Прокурор нашлась! Ты, девочка, забыла, кто тебя в семью принял? Кто терпел твой характер? Кто тебя, сироту казанскую, привечал? А теперь, когда у нас беда, ты нос воротишь?
Она встала и подошла к серванту. Достала оттуда папку с документами.
— Вот! — швырнула она папку на стол. — Смотри! Любуйся моим позором!
Я подошла к столу и открыла папку. Внутри лежал договор. Договор долевого участия в строительстве элитного загородного коттеджного поселка "Серебряный Бор". На имя... Волкова Сергея Андреевича. Моего мужа. Дата — месяц назад. Сумма — пятнадцать миллионов рублей.
Я подняла глаза на мужа. Сергей побледнел и сжался, словно ожидая удара.
— Это что? — спросила я шепотом. — Сережа? Это же не долг матери. Это... покупка дома?
В комнате повисла тишина. Свекровь, поняв, что перепутала папки (или специально подсунула не ту?), на секунду растерялась, но тут же взяла себя в руки. Она была гроссмейстером в игре на чужих нервах.
— Ну да! — выпалила она вызывающе. — Да! Это дом! Дом для нашей семьи! Для нас всех! Для тебя, для Сережи, для внука будущего! Я хотела сделать сюрприз! Внесла задаток — все свои сбережения отдала! А теперь застройщик требует остаток суммы, иначе всё сгорит!
— Какой дом? — у меня кружилась голова. — Мы живем в двухкомнатной квартире, у нас ипотека. Зачем нам элитный коттедж, который мы не потянем содержать? И почему он оформлен только на Сергея?
— Потому что Сережа — мой сын! — рявкнула свекровь. — А ты сегодня жена, а завтра — никто! Я не позволю, чтобы фамильное гнездо делилось при разводе!
Вот оно. Истина, голая и неприглядная, вылезла наружу. Никаких коллекторов. Никаких бандитов. Просто жадность. Неуемная, фантастическая жадность этой женщины и бесхребетность моего мужа. Они решили, что моя бабушкина квартира — это отличный ресурс для исполнения их амбиций.
— То есть, — я старалась говорить медленно, чтобы не сорваться на крик, — вы хотели, чтобы я продала свою добрачную квартиру, свое единственное жилье, и отдала деньги Сергею на покупку дома, который будет записан только на него? И я там буду никем? Гостьей? Приживалкой?
— Ты будешь женой и матерью! — пафосно заявил Сергей, делая шаг ко мне. — Марина, это же разумно! Зачем нам две квартиры в городе? Будем жить на природе, свежий воздух ребенку... Мама будет помогать с малышом, у неё там будет свой флигель...
— Свой флигель? — я усмехнулась. Картинка сложилась. Свекровь мечтала о загородной жизни. Но своих денег не хватало. И они с сыночком придумали гениальный план: "раскулачить" невестку. — Значит, ты знала все заранее?
Я посмотрела на свекровь.
— Не "ты", а "вы", — поправила она меня ядовито. — Я старше тебя вдвое. Да, я придумала этот план. Потому что мой сын достоин лучшего, чем гнить в бетонной коробке с такой... расчетливой особой, как ты. Я хотела как лучше. Объединить капиталы, создать родовое поместье...
— За мой счет? — уточнила я.
— У тебя всё равно никого нет, — пожала плечами Галина Петровна. — Родители умерли, бабушка тоже. Кому тебе это всё беречь? А тут семья. Мы тебя приняли. Мы даем тебе статус. И ты должна внести свой вклад. Невестка должна входить в семью с приданым, а не сидеть на всем готовом. В наше время женщины понимали, что такое жертвенность ради мужа.
Я посмотрела на Сергея. Он стоял, опустив голову, и молчал. Он не защищал меня. Он не возмущался словами матери. Он был с ней заодно. Мой любимый Сережа, который носил меня на руках, оказался просто тряпкой, которой его мать вытирала пыль со своих амбиций.
В этот момент во мне что-то умерло. Любовь, доверие, надежда на счастливое будущее — всё это рассыпалось в прах, как сгоревшие бумаги в той самой пирамиде, про которую он врал. Осталась только звенящая пустота и холодная ярость. Ярость за себя, за свою бабушку, которая всю жизнь трудилась ради этой квартиры, и за моего нерожденного ребенка, которого они уже сейчас, еще до рождения, хотели лишить наследства.
— Значит так, — сказала я громко. — Никакой продажи не будет.
— Что? — Галина Петровна прищурилась. — Ты не поняла, милочка. Задаток уже внесен. Два миллиона! Если мы не внесем остаток до конца месяца, деньги пропадут. Сережа останется ни с чем. Ты хочешь разорить мужа?
— Это не мои проблемы, — я взяла свою сумку со стула. — Сережа хочет дом? Пусть Сережа заработает. Или пусть продает свою почку. Моя квартира останется при мне.
— Ты не посмеешь! — взвизгнула свекровь, вскакивая с дивана. — Ты эгоистка! Тварь неблагодарная! Мы тебя пригрели! Сережа, скажи ей! Прикажи ей!
Сергей поднял на меня взгляд. В нем было столько мольбы и одновременно угрозы.
— Марина, пожалуйста... — пробормотал он. — Мама права. Деньги пропадут. Это же огромная сумма. Ну подпиши ты доверенность. Мы потом что-нибудь придумаем. Я напишу тебе расписку...
— Расписку? — я рассмеялась. Горько, страшно было смеяться, но я не могла остановиться. — Твоя расписка между супругами не имеет юридической силы, ты же знаешь это. Ты меня за дуру держишь?
Я развернулась и пошла к выходу.
— Если ты сейчас уйдешь, — раздался за спиной голос свекрови, спокойный и жесткий, как удар хлыста, — Сережа подаст на развод. И ребенка мы отсудим. Скажем, что ты психически неуравновешенная. Что у тебя гормоны скачут. У меня связи в опеке, ты знаешь. Ты своего выродка не увидишь.
Я замерла, уже взявшись за ручку двери. "Выродка". Она назвала своего внука "выродком".
Медленно, очень медленно я обернулась.
— Что вы сказали?
— Что слышала, — Галина Петровна стояла посередине комнаты, уперев руки в бока. Маска доброй бабушки слетела окончательно, обнажая лицо хищницы. — Или квартира, или семья. Выбирай. Нужна ли ребенку мать-одиночка, нищая и безработная? А с нами у него будет дом, достаток, отец.
Я посмотрела на Сергея. Он молчал. Он не одернул мать. Он соглашался с этим шантажом. Он был готов отнять у меня ребенка ради маминой мечты о коттедже.
— Хорошо, — сказала я тихо. — Я вас поняла.
Я вышла из квартиры и побежала вниз по лестнице, не дожидаясь лифта. Слёзы душили меня, но я запретила себе плакать. Сейчас нельзя. Сейчас нужно действовать. Они объявили войну. И они сильно недооценили противника. Галина Петровна думала, что я — "сирота казанская", беззащитная девочка. Но она забыла, что я юрист. И что сиротам приходится учиться зубами выгрызать свое место под солнцем.
Следующие три дня превратились в ад. Сергей не ночевал дома. Он присылал мне сообщения — то полные мольбы и любви ("Малыш, прости, я просто запутался, но нам действительно нужны деньги"), то угроз ("Мама уже звонила адвокату, подумай о ребенке"). Свекровь звонила мне каждые полчаса, и я заблокировала её номер. Но она начала звонить мне на рабочий.
— Марина Александровна, — сказала она елейным голосом, когда я, не глянув на номер, подняла трубку в офисе. — Как самочувствие? Токсикоз не мучает? А то я тут узнавала, стресс очень вреден для плода. Может случиться выкидыш... Ой, как нехорошо будет.
Меня трясло. Я понимала, что это психологическая атака. Они хотели сломать меня, заставить паниковать и подписать всё, лишь бы этот кошмар закончился.
Вечером третьего дня Сергей пришел домой. Он был пьян. От него разило коньяком и чужими духами — духами его матери. Видимо, военный совет в штабе врага длился долго.
— Ну что? — он тяжело опустился на стул в прихожей, даже не разувшись. — Надумала? Завтра последний срок. Если не подпишешь, мы теряем задаток.
Я вышла к нему из комнаты. В руках у меня была папка.
— Я всё обдумала, Сережа, — сказала я спокойно.
Его лицо просветлело.
— Правда? Маруся, я знал! — он попытался встать, чтобы обнять меня, но его качнуло. — Я знал, что ты умница. Мама просто погорячилась, она старый человек... Мы всё наладим. Будем жить в доме, у нас будет собака... Давай документы, я утром сам к нотариусу сбегаю...
— Сядь, — жестко сказала я.
Сергей плюхнулся обратно на стул.
— Я никуда не пойду и ничего подписывать не буду, — продолжила я. — Более того, я сегодня была в банке. И переоформила все свои счета. Доступ к которым у тебя был.
Глаза Сергея округлились.
— Ты... ты что, крыса? Ты от мужа деньги прячешь?
— А еще, — перебила я его, — я была в консультации. Взяла справку о беременности. И зашла в полицию.
— В полицию? — он побледнел. Хмель начал стремительно выветриваться. — Зачем?
— Написала заявление. Об угрозах жизни и здоровью. И приложила запись нашего разговора в квартире твоей матери. И запись её звонка мне на работу.
В прихожей стало тихо. Слышно было, как тикают часы на кухне.
— Ты... ты записывала? — прошептал Сергей.
— Конечно. Я же юрист, Сережа. Я всегда записываю важные переговоры. Особенно когда мне угрожают отнять ребенка и довести до выкидыша.
Я открыла папку и достала оттуда еще один документ.
— А это — заявление на развод. Я подаю его завтра утром. И заявление на раздел имущества. Ипотечную квартиру мы будем делить. Я докажу, что первоначальный взнос был сделан с моих добрачных средств — у меня все чеки сохранились. Так что, скорее всего, суд присудит мне большую долю, учитывая ребенка. А тебе достанутся твои долги по "бизнес-проектам", о которых я тоже узнала, пока копала информацию.
Сергей сидел, открыв рот. Он выглядел как рыба, выброшенная на берег. Вся его спесь, вся мамина накрутка слетела с него, оставив только жалкую, дрожащую сущность маменькиного сынка.
— Мама тебя уничтожит, — просипел он. — У неё связи...
— У твоей мамы связи в бухгалтерии ЖЭКа двадцатилетней давности, — усмехнулась я. — А у меня — реальные доказательства шантажа. Если вы не отстанете от меня, я дам ход делу. Статья 163 УК РФ. Вымогательство. Группой лиц по предварительному сговору. В особо крупном размере. До пятнадцати лет лишения свободы. Твоя мама старенькая, ей в тюрьме будет тяжело. А ты... ты там точно не выживешь.
Сергей вжался в стул. Он понял, что я не шучу. Он увидел в моих глазах ту самую решимость, которой ему так не хватало всю жизнь.
— Уходи, — сказала я. — Собирай вещи и уходи к маме. Прямо сейчас.
— Но... ночь же... — пролепетал он. — Куда я пойду?
— В "Серебряный Бор", — жестко ответила я. — В ваш несуществующий особняк. Или под крылышко к мамочке. Твои вещи я уже собрала.
Я кивнула на два чемодана, стоящих у двери. Я собрала их еще днем.
Сергей медленно встал. Он посмотрел на чемоданы, потом на меня. В его глазах стояли слезы.
— Марина, как ты можешь? Мы же любили друг друга... Из-за денег? Из-за каких-то квадратных метров ты рушишь семью?
— Семью разрушил ты, — отрезала я. — В тот момент, когда позволил своей матери назвать нашего ребенка выродком. В тот момент, когда решил обокрасть меня. У нас не было семьи, Сережа. Был ты, была твоя мама и была я — удобный ресурс. Ресурс закончился. Вали.
Я открыла входную дверь. Сергей, сгорбившись, как побитая собака, взял чемоданы. Он поплелся к лифту, ни разу не обернувшись. Я закрыла за ним дверь. Щелкнули замки. Один оборот, второй.
Я сползла по двери на пол. Ноги не держали. Слёзы, которые я сдерживала три дня, хлынули потоком. Я плакала от страха, который отступил, от боли потери, от обиды. Но сквозь эти слезы пробивалось и другое чувство. Огромное, чистое, как небо после грозы.
Свобода.
Я была одна в своей квартире. Но я не была одинока. Я положила руку на живот. Там, внутри, жил мой малыш. Мой сын или дочка. И у него будет дом. Настоящий дом, крепость, которую никто не посмеет отобрать. И у него будет мама, которая никому не позволит себя топтать.
Телефон звякнул. Сообщение. От неизвестного номера. Я открыла. Это была Галина Петровна.
"Ты еще пожалеешь, дрянь. Ты останешься одна с прицепом, никому не нужная. А Сережа найдет себе нормальную, из хорошей семьи!"
Я печально улыбнулась. Она ничего не поняла. И никогда не поймет.
Я заблокировала номер и пошла на кухню ставить чайник. Мне нужно было выпить чаю с мятой и успокоиться. Завтра будет новый день. День судов, разборок, нервотрепки. Но это будет день моей новой жизни. Жизни, в которой я сама хозяйка своей судьбы.
А "Серебряный Бор"... Что ж, пусть строят свои воздушные замки. Главное, что фундамент моего дома устоял.
Я подошла к окну. Дождь кончился. В разрывах туч показалась луна, холодная и ясная. Я смотрела на ночной город и думала о том, как вовремя я купила те самые обои для детской. Надо будет завтра начать ремонт. Самой. Без советчиков и манипуляторов. Я справлюсь. Я теперь всё могу.