— А ну-ка, подвинься, дорогая! Ишь, расселась тут, как барыня! — голос свекрови, Антонины Павловны, прозвучал не как просьба, а как выстрел стартового пистолета, возвещающий начало конца моей спокойной жизни.
Я даже не сразу поняла, что происходит. В руке застыла чашка с недопитым кофе, а взгляд, устремленный в окно, где кружились первые осенние листья, медленно сфокусировался на грузной фигуре, заполнившей собой весь дверной проем моей кухни.
Антонина Павловна стояла там не одна. Рядом с ней, сгибаясь под тяжестью двух огромных клетчатых сумок — тех самых, с которыми в девяностые челноки покоряли вещевые рынки, — стоял мой муж, Игорь. Вид у него был виноватый, потный и какой-то жалкий. Он старательно отводил глаза, рассматривая носок своего ботинка так, словно там была написана формула смысла жизни.
— Что происходит? — тихо спросила я, чувствуя, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начинает разрастаться липкий, холодный ком предчувствия беды.
— Что-что! — передразнила свекровь, по-хозяйски проходя в кухню и плюхая на стол, прямо на мою льняную салфетку, свою огромную лакированную сумку. — Жить мы теперь тут будем. Вместе. Дружной, так сказать, семьей.
Она обвела кухню оценивающим взглядом, скривив губы при виде моих любимых бежевых штор.
— Мрачновато у тебя, Оленька. Как в склепе. Ничего, я тут свои занавесочки повешу, с петухами. Веселее будет. И клеенку на стол надо. А то этот лен — одно баловство, пятно посадишь — не отстираешь.
Я перевела взгляд на мужа.
— Игорь? — в моем голосе зазвенела сталь. — Ты не хочешь мне ничего объяснить?
Игорь наконец поднял голову. В его глазах я увидела то, что видела уже не раз за наши три года брака, но старалась не замечать — страх. Животный стах перед матерью и полное отсутствие воли.
— Оль, ну... — он перемялся с ноги на ногу. — Мама квартиру свою продала.
— Что?! — я вскочила, чуть не опрокинув стул. — Как продала? Зачем? И почему я узнаю об этом только сейчас, когда вы стоите тут с чемоданами?
— А тебя, милочка, это не касается! — отрезала Антонина Павловна, открывая холодильник и бесцеремонно инспектируя его содержимое. — Моя квартира, что хотела, то и сделала. Деньги нужны были. Игоряше на бизнес. Он ведь у нас талантливый, ему просто старт нужен. А ты, как жена, в него не веришь, вечно копейки считаешь. Вот мать и помогла.
Она достала палку колбасы, понюхала её, сморщилась и бросила обратно.
— Дешевка. Игорю нужно нормальное питание, мясо, а не соя. В общем, так. Деньги мы вложили. Жить мне негде. Так что, невестка, принимай гостью. И не на день, и не на два. А навсегда.
В кухне повисла тишина. Такая плотная, что, казалось, ее можно резать ножом. В этой тишине я слышала, как тикают часы — подарок моей бабушки, той самой, которая и оставила мне эту квартиру. "Двушку" в сталинском доме, с высокими потолками и историей. Мою крепость. Мое единственное, неприкосновенное убежище.
— Игорь, — я говорила очень медленно, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ты взял деньги у матери, чтобы вложить их в свои очередные "схемы"? И теперь она будет жить с нами? В моей квартире?
— Ну, Оль, ну зачем ты так... — заныл муж. — Это временно. Бизнес пойдет, мы купим дом... Огромный коттедж! Всем места хватит! Мама просто пока поживет. Она же старая женщина, куда ей?
— Мне всего пятьдесят пять! — рыкнула Антонина Павловна. — Я еще вас всех переживу! И нечего тут демагогию разводить. Игорь, неси вещи в спальню. Ту, которая побольше. Мне нужен простор и балкон, я там цветы разводить буду.
— В какую спальню? — переспросила я, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — В нашу?
— В мою! — поправила свекровь. — Вы молодые, вам и на диване в зале неплохо будет. Потеснитесь. А мне нужен покой и ортопедический матрас. У меня спина.
Она повернулась ко мне спиной, давая понять, что разговор окончен, и принялась доставать из шкафчика мои кружки, критически их осматривая и цокая языком.
И тут меня накрыло. Вся та вуаль "хорошей жены", которую я старательно ткала три года, прощая Игорю его лень, его вечные поиски себя, его зависимость от маминого мнения — всё это вдруг вспыхнуло и осыпалось пеплом. Я увидела перед собой не мужа, а предателя. И чужую, наглую женщину, которая пришла захватить мой мир.
— Нет, — сказала я. Твердо и громко.
Антонина Павловна замерла с кружкой в руке. Медленно, как танк, разворачивающий башню, она повернулась ко мне.
— Что ты вякнула?
— Я сказала нет. Вы не будете жить в моей спальне. Вы вообще не будете здесь жить, Антонина Павловна. У Игоря есть прописка, он мой муж, пусть живет. А вы — гость. Незваный.
Свекровь рассмеялась. Это был низкий, грудной смех, похожий на карканье вороны.
— Игоряша, ты слышал? — она толкнула сына локтем. — Она меня гонит! Мать твою гонит! Ту, которая тебе всё отдала!
Игорь побледнел. Он метался взглядом между мной и матерью, как загнанный зверь.
— Оля, прекрати, — прошипел он. — Как тебе не стыдно? Мама ради нас старалась. Ты не можешь ее выгнать. Это бесчеловечно!
— Бесчеловечно — это продавать квартиру, не посоветовавшись, и сваливаться как снег на голову! — крикнула я. — Игорь, это моя квартира! Моя собственность! Твоей доли здесь нет ни метра!
— Уже есть! — торжествующе заявила Антонина Павловна. — Мы с Игорем к нотариусу заезжали. На прошлой неделе. Помнишь, ты ему доверенность давала, чтобы он вопросами ЖКХ занимался и справки собирал?
У меня похолодели руки. Да, была доверенность. Общая, генеральная. Игорь просил, умолял, говорил, что хочет снять с меня бремя бюрократии, переоформить лицевые счета, разобраться с управляющей компанией... Я, дура, верила. Подписала. "Мы же семья", — говорил он тогда, целуя мне руки.
— И что? — прошептала я.
— А то, — свекровь достала из сумочки сложенный вдвое лист бумаги и помахала им у меня перед носом. — Дарственная. Игорек теперь владелец половины квартиры. Подарила ты ему, любимому мужу, долю-то. От щедрот душевных. А он, как любящий сын, маму прописал. Так что, невестушка, подвинься. Хозяйка тут теперь я. На правах старшей в роду.
Мир качнулся. Пол ушел из-под ног. Я смотрела на Игоря, и не узнавала его. То лицо, которое я целовала по утрам, те глаза, в которые я смотрела с любовью, — всё это было маской. Под ней скрывался расчетливый, циничный вор.
— Ты... — выдохнула я. — Ты украл у меня квартиру?
— Не украл, а восстановил справедливость! — взвизгнул Игорь, переходя в атаку. Видимо, присутствие матери придавало ему смелости. — Ты вечно кичилась этой хатой! "Бабушка оставила, бабушка оставила"! А я кто? Приживалка? Я мужик! Я должен быть хозяином! Теперь мы на равных.
— На равных? — я горько усмехнулась. — Ты подделал мою волю. Ты использовал мое доверие.
— Всё по закону! — рявкнула свекровь. — Бумага есть! Печать есть! Так что закрой рот и марш на кухню, готовить ужин. Мы с Игорем голодные. И чтобы через час котлеты были. Домашние, а не полуфабрикаты эти твои.
Они прошли мимо меня в спальню. Я слышала, как брякнули сумки об пол, как Антонина Павловна начала громко обсуждать, куда поставить трюмо.
Я осталась стоять посреди кухни. Одна. Ограбленная, преданная, униженная. В голове билась только одна мысль: "Это конец". Но где-то в глубине души, под слоями боли и шока, вдруг зашевелилась ярость. Холодная, расчетливая ярость дочери и внучки своего рода. Бабушка, которая оставила мне эту квартиру, прошла войну. Она была санитаркой, вытаскивала раненых с поля боя. Она учила меня: "Оля, никогда не сдавайся. Если праведна — бейся до последнего".
Я посмотрела на часы. Пятница, вечер. Нотариусы уже закрыты. Суды не работают. Впереди два выходных дня в аду, в одной квартире с врагами.
— Ну нет, — прошептала я. — Вы еще не знаете, с кем связались. Вы думаете, я безответная овечка? Ошибаетесь.
Следующие два дня превратились в кошмарный сон. Антонина Павловна развернула бурную деятельность. Мои вещи летели из шкафов. Книги, которые я собирала годами, были связаны в пачки и выставлены в коридор ("Пылесборники!"). Мои цветы были безжалостно сдвинуты в угол ("Света мало!").
В спальне теперь царила она. Игорь, как верный паж, бегал за пирожками, настраивал ей телевизор и поддакивал каждому слову. Меня они игнорировали, обращаясь только с приказами: "Подай", "Принеси", "Убери".
Я молчала. Я не спорила. Я превратилась в тень.
— Что, притихла? — глумилась свекровь, сидя вечером за моим столом и поедая мною приготовленный суп, причмокивая. — Поняла, кто в доме хозяин? Смирилась? Вот и молодец. Женщина должна быть смирной. Знай свое место, невестка. Рожай детей, пока молодая, а воспитывать я их буду. У тебя ума не хватит.
— Конечно, мама, — поддакивал Игорь с набитым ртом. — Олька у нас непутевая. Хорошо, что ты приехала. Порядок наведешь.
Я мыла посуду, сжимая губку так, что костяшки пальцев белели. "Терпи, Оля, терпи. Понедельник близко".
В воскресенье вечером Антонина Павловна устроила "семейный совет".
— Значит так, — объявила она, развалившись в кресле. — Двушка — это, конечно, хорошо, но тесно. Я тут подумала... Мы с риелтором созвонились. Продаем мы эту квартиру. Игорек нашел вариант — дом в пригороде. Большой, земля есть. Будем кур разводить, огород сажать. Ты, Оля, девка здоровая, тебе на свежем воздухе полезно будет работать.
— Продаем? — переспросила я тихо.
— Продаем! — подтвердил Игорь, горя энтузиазмом. — Оль, ты не понимаешь! Это перспективы! Свой дом! Баня! Шашлыки!
— А меня вы спросили?
— А зачем тебя спрашивать? — удивилась свекровь. — У Игоря половина. Мы через суд выделим доли в натуре или принудительно продадим. У нас свои методы есть. Так что подписывай согласие по-хорошему, пока мы добрые. А то останешься на улице с чемоданом носков.
Она бросила на стол папку с документами. Предварительный договор купли-продажи. Они уже нашли покупателей. За моей спиной. Пока я была на работе.
В этот момент я поняла: пора.
— Я ничего подписывать не буду, — сказала я, поднимаясь из-за стола.
— Будешь! — Игорь вскочил, лицо его перекосилось от злости. — Куда ты денешься! Я муж! Я глава семьи! Я сказал — продаем, значит, продаем!
— Ты не глава семьи, Игорь. Ты вор и маменькин сынок, — я больше не боялась. Я смотрела ему прямо в глаза, и он, впервые за эти дни, отвел взгляд.
— Ах ты, дрянь! — взвизгнула Антонина Павловна, вскакивая. — Да как ты смеешь оскорблять моего сына в моем доме?!
— В ВАШЕМ доме? — я рассмеялась. — А вот с этого места поподробнее. Игорь, ты хорошо читал доверенность, которую я тебе дала?
— Конечно! — он фыркнул. — Генеральная! "На управление и распоряжение всем имуществом"!
— Да. Только там был один пунктик. Маленький такой. Ты, видимо, не заметил. Или твой "карманный" нотариус не дочитал.
Я прошла в коридор, достала из сумки свой экземпляр доверенности, который хранила на работе в сейфе, и вернулась.
— Читай, — я бросила бумагу на стол. — Пункт 14.
Игорь схватил лист. Его глаза забегали по строчкам. Антонина Павловна заглядывала ему через плечо, сопя как паровоз.
— "...за исключением сделок по отчуждению недвижимого имущества, а также сделок дарения в пользу себя или своих близких родственников", — прочитал Игорь дрожащим голосом.
Повисла гробовая тишина.
— Это что? — прошептала свекровь.
— Это ограничение полномочий, — я улыбнулась. — Я не полная дура, Игорь. Когда ты начал говорить про "снять с меня бремя", я посоветовалась с юристом. Мы специально внесли этот пункт. Так, на всякий случай. И как видишь, не зря. Ваша сделка дарения — ничтожна. Она не имеет юридической силы. Росреестр её, может, и пропустил по ошибке, не вчитавшись, или вы там взятку дали, но любой суд отменит её за одно заседание. Эта квартира — по-прежнему только моя. На сто процентов.
Лицо Игоря стало серым. Он осел на стул, бумага выпала из его рук.
— Но... но мы же уже задаток за дом внесли... — пролепетал он. — Мамины деньги... От продажи её квартиры...
— Вы внесли задаток? — я подняла бровь. — Поздравляю. Значит, вы потеряли эти деньги. Потому что эту квартиру я продавать не буду.
— Ты врешь! — заорала Антонина Павловна, бросаясь на меня с кулаками. — Врешь, гадина! Ты не могла! Мы уже всё решили! Я тут хозяйка!
Она замахнулась, но я перехватила её руку. Жестко. Сильно. Я сама от себя не ожидала такой силы.
— Убрала руки, — тихо сказала я ей в лицо. — Вы сейчас же собираете свои вещи. У вас десять минут.
— Да я! Да я полицию вызову! — визжала свекровь, брызгая слюной. — Ты меня выгоняешь на улицу! Старую женщину! Мошенница!
— Вызывайте, — кивнула я. — Давайте вызовем полицию. И расскажем им про подделку волеизъявления, про мошенничество с использованием доверенности. Статья 159 Уголовного кодекса. Группой лиц по предварительному сговору. Срок — до десяти лет. Хотите?
Слово "тюрьма" подействовало на них как ушат ледяной воды. Антонина Павловна замолчала, жадно глотая воздух.
— Оля... — Игорь попытался сделать жалобное лицо. — Зайка... Ну мы же семья... Ну ошиблись... Ну давай договоримся... Маме правда негде жить... Она всё продала ради нас...
— Ради ТЕБЯ, Игорь. Ради ТВОЕГО мифического бизнеса, которого нет и никогда не было. Ты паразитировал на мне три года, а теперь решил сожрать меня целиком? Нет. "Зайки" больше нет.
Я пошла к входной двери и распахнула её настежь.
— Вон.
Они собирались долго и суетливо. Антонина Павловна проклинала меня, мой род, мою квартиру и день, когда Игорь меня встретил. Она кричала, что я останусь старой девой, что я никому не нужна, что я сдохну в одиночестве.
Игорь плакал. Натурально плакал, размазывая сопли по лицу, пытаясь обнять меня за колени, когда тащил чемодан.
— Оля, я люблю тебя! Это всё мама! Она меня попутала! Прости! Я не пойду с ней! Я с тобой останусь!
— Нет, Игорь, — я оттолкнула его. — Ты едешь с мамой. Вы друг друга стоите. Стройте свой дом, разводите кур, делайте что хотите. Но подальше от меня.
Когда за ними захлопнулась дверь, на лестничной площадке еще долго слышались крики свекрови и нытье Игоря. Я закрыла замки. На два оборота. Потом накинула цепочку.
Тишина вернулась в квартиру. Но это была не та пугающая тишина, что раньше. Это была тишина очищения.
Я прошла в спальню. Сорвала с окна жуткие занавески с петухами, которые свекровь успела повесить. Бросила их в мусорное ведро. Перестелила белье. Открыла окна настежь, впуская холодный осенний воздух, чтобы выветрить запах чужих духов, запах предательства и жадности.
Потом я налила себе бокал вина, села на кухне и посмотрела на бабушкины часы. Они мерно тикали, словно одобряя: "Так-так. Всё правильно. Так-так".
Телефон Игоря разрывался звонками, но я уже заблокировала номер. Завтра я сменю замки. Послезавтра подам на развод и признание сделки дарения недействительной. Это будет долгий путь, нервный, грязный. Но я пройду его.
Потому что это — моё наследство. Это — мои границы. И никто, слышите, никто больше не посмеет войти в мой дом без приглашения и сказать мне "подвинься".
Я сделала глоток вина и впервые за три года почувствовала себя по-настоящему дома. Одной? Да. Но свободной. И это чувство стоило дороже любых денег и любого "семейного счастья" с привкусом лжи.
Где-то там, на улице, в ночи, две фигуры с чемоданами брели в неизвестность, ругаясь и обвиняя друг друга. А в моем окне горел свет — теплый, ровный и негасимый. Свет моей новой жизни.