Глава 5. Голос из-под обложки
Их следующая встреча была уже спланирована миром тюремных правил. Он подал заявку на книгу. Не через общий список, а написал официальное прошение, которое легло на её стол через начальника отряда. Бумага была с неровными полями, но почерк — твёрдым, почти каллиграфическим.
«Прошу выдать для ознакомления томик стихов А. А. Блока. Любое издание».
Подпись: осуждённый Соколов А.Д.
Елизавета держала эту бумагу, и её пальцы оставляли влажные отпечатки на полях. Это была провокация. Чистой воды провокация. Он тыкал её в самое больное, в ту самую точку, откуда началось её падение. Блок. Тот самый вечер. Это был не запрос, это было напоминание. И приглашение.
Она могла отказать. Сослаться на то, что поэзия не входит в утверждённый список. Но она не сделала этого. Вместо этого она долго искала на пыльных полках. Нашла потрёпанный сборник 1975 года, с пожелтевшими страницами. Перед тем как внести его в журнал выдачи, она машинально открыла его. На титульном листе чьей-то детской рукой было выведено: «Любовь — это праздник, который всегда с тобой». Кто-то зачёркнул это с силой, прорвав бумагу, и написал сверху: «Ложь».
Она замерла. Готовая цитата из её жизни. Из их истории.
Когда его привели в служебное помещение, отделённое от библиотеки толстым стеклом с лотком для передачи книг, она была готова. Надевала маску безразличия, как броню. Он стоял по ту сторону, руки за спиной, взгляд опущен. Казалось, меньше, чем в тот день во дворе. Присутствие надзирателя, небрежно прислонившегося к косяку, делало его фигуру сжатой, почти сломанной.
— Осуждённый Соколов, получите литературу, — сказала она своим библиотечным, безжизненным голосом, просовывая книгу в лоток.
Он шагнул вперёд, взял её. Его пальцы на миг коснулись края лотка, совсем рядом с её рукой. Она отдернула её, как от огня.
— Спасибо, — тихо сказал он, не глядя. И поднял глаза.
И снова — тот же шок. Та же концентрация. Но теперь вблизи она увидела детали: раннюю седину у висков, тонкую сетку морщин у глаз, которые говорили не о возрасте, а о постоянном напряжении. И глубину. Глубину такой усталости и такой нерастраченной силы, что стало страшно.
Он повернулся, чтобы уйти.
— Постойте, — слово сорвалось с её губ прежде, чем она успела его обдумать.
Надзиратель насторожился. Артём замер, медленно обернувшись.
— Книга… старая. Будьте аккуратнее, — выдавила она, чувствуя, как горит лицо. Идиотская, ничтожная фраза.
Он смотрел на неё несколько секунд. Потом его взгляд упал на книгу в его руках, на злосчастный титульный лист. Он понял. Она увидела, как его челюсть напряглась.
— Я всегда аккуратен с тем, что важно, — произнёс он тихо, но отчётливо. И в его голосе, впервые за все эти годы, она снова услышала того человека из клуба. Того, кто видел её. — Даже если это даётся мне в последний раз.
Он ушёл. Она просидела остаток дня, глядя в одну точку, сжимая и разжимая ледяные пальцы. Его слова висели в воздухе, наполняя убогую комнату библиотеки новым, опасным смыслом. «Что важно». Он говорил о книге? Или о чём-то другом?
Через три дня книга вернулась. Аккуратная, без новых повреждений. И с письмом. Оно лежало между страниц, сложенное вчетверо, прямо у стихотворения «Незнакомка».
Она схватила его и сунула в карман халата, как горячий уголь. Прочла только вечером, запершись в ванной, под звук льющейся воды, чтобы заглушить стук сердца.
Письмо было коротким.
«Елизавета.
Вы спрашивали (или мне показалось?), зачем мне Блок. Всё просто. В его словах есть музыка, которую здесь не отключить. Музыка того вечера. Я помню каждое ваше слово о символизме. Помню, как свет от люстры играл в ваших волосах. Это были мои последние минуты свободы в самом полном смысле этого слова. Я уничтожил их сам. И вас.
Я не прошу прощения словами. Они ничего не стоят. Я просто хочу, чтобы вы знали: тот человек в переулке — это я. Но тот, кто говорил с вами о музыке, — тоже я. И второго я ненавижу за то, что он открыл дверь первому.
Если вы выбросите это письмо и больше никогда не примете заявку от меня, я пойму. Вы имеете на это больше прав, чем кто-либо.
А.С.»
Она перечитывала строки снова и снова, пока буквы не поплыли перед глазами. В нём не было оправданий. Не было сентиментальности. Была чудовищная, неудобная правда о двойственности. И признание. В том, что он помнит. Всё помнит.
Она не выбросила письмо. Она спрятала его в старую шкатулку для бижутерии, под стопку школьных дневников. И поняла самую страшную вещь: ей есть что сказать в ответ. Диалог, которого она так боялась и так жаждала, начался. И остановить его теперь было выше её сил. Она уже ступила на тонкий лёд, и под ним бушевала тёмная, ледяная вода её собственных вопросов.
Теперь ей нужно было решить, как ответить. Или — ответить ли вообще. Каждое слово с её стороны было шагом вперёд. В пропасть. Или к разгадке.