Глава 6. Молчаливый договор
Письма стали их тёмной, подпольной речью. Она не ответила на первое. Но через неделю, выдавая ему технический справочник по его новой заявке, она сунула в середину чистый, сложенный листок. На нём было всего три слова, выведенные её каллиграфическим почерком, который вдруг стал неровным: «Зачем вы помните?»
Она боялась его ответа. Ждала его. И когда он пришёл, снова аккуратно вложенный в возвращённую книгу, она вскрыла его дрожащими пальцами.
«Потому что это всё, что у меня есть. Всё, что осталось от человека, которым я мог бы быть. Ваш испуганный взгляд, ваши слова о музыке, хрустальные блики — это мой музей. И моя пытка. Я возвращаюсь к этому каждый день, как к точке отсчёта, где всё пошло не так. Вы спрашиваете "зачем"? Потому что иначе я просто зверь в клетке. А я не хочу быть зверем. Даже здесь».
Этот обмен превратился в ритуал. Она придумывала отстранённые, почти философские вопросы, пытаясь сохранить дистанцию. «Что важнее: раскаяние или наказание?», «Можно ли искупить то, что не может быть прощено?» Он отвечал без пафоса, с какой-то изнуряющей прямотой, обнажая перед ней свой внутренний мир — не оправдываясь, а просто показывая его, как показывают шрам.
«Раскаяние — это внутреннее состояние. Наказание — внешнее. Они редко совпадают по тяжести. Я несу и то, и другое, но они не уравновешивают чаши весов. На вашей чаше — ваш страх. И он всегда будет перевешивать».
«Искупить — нельзя. Можно только выстроить новую жизнь поверх старой, как строят дом на руинах, зная, что в подвале лежит труп. Я строю. Каждый день. Хотя иногда мне кажется, что у этого дома не может быть окон».
Она ловила себя на том, что живёт от письма до письма. Её дни в колонии наполнились странным смыслом. Она уже не просто библиотекарь; она — хранительница диалога, который был опаснее любого оружия. Она знала, что это безумие. Но это было её безумие, единственное, что заставляло её чувствовать себя живой после долгого онемения.
Опасность была в деталях. В том, как его пальцы на миг задерживались, передавая книгу. В том, как его взгляд, быстрый, как вспышка, скользил по её лицу, губам, шее, будто запоминая изменения. В том, как её кожа покрывалась мурашками под этим взглядом, а сердце бешено колотилось, посылая кровь в щёки.
Однажды он подал заявку на книгу по истории архитектуры. Когда она передавала тяжёлый фолиант, её пальцы соскользнули, и книга грохнулась в лоток. Они оба инстинктивно потянулись её подхватить. Его рука — крупная, с выступающими суставами и синими прожилками — накрыла её, совсем маленькую и бледную, на долю секунды.
Контакт.
Это был не удар тока. Это было что-то другое. Глубокое, обжигающее тепло, которое пронзило её насквозь, от кончиков пальцев до самой матки. Она ахнула, застыв. Его пальцы сжались, не отпуская на мгновение, крепко, почти больно. В его глазах вспыхнула дикая, неконтролируемая буря: голод, боль, ярость, отчаяние.
— Извините, — выдохнул он хрипло, отдернув руку так резко, будто её жгло.
Она молчала, не в силах пошевелиться, чувствуя жгучий отпечаток его кожи на своей. Весь воздух в комнате был выпит. Надзиратель, дремавший в углу, крякнул и пошевелился.
— Получил? Иди, — буркнул он в сторону Артёма.
Тот взял книгу, глаза его снова были опущены, лицо — каменной маской. Но она видела, как дрожали его руки.
— Подождите, — прошептала она, уже не думая. Голос был чужим, предательски мягким.
Он замер.
Она не знала, что сказать. Всё, что приходило в голову, было безумием. Вместо этого она сделала нечто, что потом будет вспоминать в кошмарах и в тайных, стыдных фантазиях. Медленно, будто в трансе, она поднесла свои пальцы, те самые, что он только что касался, к собственным губам. Сомкнула их. Закрыла глаза.
Тишина. Гулкая, абсолютная.
Когда она открыла глаза, он смотрел на неё с таким выражением, будто его пригвоздили к стене. В его взгляде была благодарность, и мука, и что-то первобытное, звериное. Он кивнул. Один раз. Коротко. И повернулся, чтобы уйти, но его плечи были напряжены до предела, как у человека, несущего невыносимую тяжесть.
Она просидела на своём месте до конца смены, не двигаясь. Её губы горели. Вся она горела. Она коснулась себя — и это было признанием. Признанием того, что граница не просто нарушена. Она стёрта. Её тело выбрало сторону. Оно жаждало этого контакта, этого тепла, этой силы, даже исходящей от него.
Теперь это была уже не просто переписка. Это был молчаливый договор, скреплённый прикосновением и невысказанным согласием. Она вступила на территорию, где слова были уже не нужны. Где всё решало тело, память тела и его голод.
Она была в ужасе. Она была жива.
А вечером, в своей постели, в полной темноте, она снова поднесла пальцы к губам. А потом провела ими вниз, по шее, к ключице, под краешек ночной рубашки. И впервые за многие годы позволила себе представить, что это — не её пальцы.