Глава 4. Первая граница
Колония №9 встретила её бетонным молчанием. Это была не тишина её дома — та была наполнена скрипом паркета, шелестом страниц, смыслом. Эта тишина была тяжёлой, насыщенной взглядами из-за решёток, приглушёнными шагами по асфальту и вечным запахом стерильности, смешанной с человеческим потом. Мир, вывернутый наизнанку: здесь стены не защищали от мира, они защищали мир от тех, кто внутри.
Библиотека располагалась в административно-хозяйственной зоне. Небольшое помещение с решётками на окнах, пахнущее пылью, дешёвой краской и тоской. Книги — преимущественно советская классика, техническая литература, немного приключений. Никакой поэзии, никакой «сомнительной» философии. Полка с правилами внутреннего распорядка была самой зачитанной.
Её задачей было вести учёт, выдавать книги по заявкам, которые передавались через надзирателей. Прямой контакт с осуждёнными был минимальным и строго регламентированным. Это успокаивало. Она могла быть близко к его миру, оставаясь в своём — за барьером из правил и служебного долга.
Первая неделя прошла в нервном ожидании, которое не сбывалось. Его фамилии не было в списках на выдачу. Она ловила себя на том, что всматривается в лица осуждённых, которые строились во дворе, пытаясь различить его силуэт среди одинаковых фигур в ватниках. И одновременно боялась этого момента.
Он вошёл внезапно. Не в библиотеку — его туда не приводили. А в её поле зрения.
Это случилось, когда она по указанию завхоза относила пачку списанных журналов в хозяйственный блок. Она шла по внутреннему двору, строго по обозначенной краской линии, чувствуя на себе тяжесть множества глаз. И вдруг увидела группу осуждённых, которые грузили мешки с углём. Среди них был он.
Артём. Он стал другим. Строже. Тяжелее. Мускулы, работавшие под потёртой робой, говорили о физическом труде. Волосы были коротко острижены. Но осанка — та самая, с ленивой уверенностью, — осталась. Он не сутулился, как некоторые. Он просто работал, погружённый в свои мысли.
И в этот момент, будто почувствовав её взгляд, он поднял голову.
Время остановилось. Гул двора, окрики надзирателя — всё отступило, заглушённое грохотом её собственного сердца. Его глаза, те самые, серые и пронзительные, нашли её. Сначала в них промелькнуло пустое, автоматическое отсутствие мысли. Потом — шок. Узнавание. И тогда в них вспыхнул огонь. Не ярости. Не ненависти. Не триумфа. Это был огонь такой интенсивной, обжигающей концентрации, что у неё перехватило дыхание. Он смотрел на неё, как на мираж в пустыне, как на единственную точку отсчёта в этом сером аду.
Он не улыбнулся. Не кивнул. Он просто смотрел. И в этом взгляде было всё: та вечеринка, полумрак, стихи, тёмный переулок, суд, годы разлуки. И странное, немыслимое — ожидание.
Охранник рявкнул что-то, грубо толкая его плечом. Артём вздрогнул, опустил глаза, снова взялся за мешок. Но момент уже случился. Граница, которую она выстроила в своей голове — между жертвой и преступником, между прошлым и настоящим, — дала трещину.
Весь остаток дня её руки дрожали. Она не могла ни читать, ни заполнять журналы. Перед глазами стоял его взгляд. В нём не было того, чего она боялась — насмешки, агрессии. В нём была какая-то ужасающая, обезоруживающая… знакомость. Как будто они были сообщниками по какому-то страшному секрету, который касался только их двоих.
Поздно вечером, уже дома, принимая душ, она почувствовала его взгляд на своей коже, будто он всё ещё был здесь, с ней. И к стыду, к ужасу, к полной потере себя, её тело отозвалось не дрожью страха, а глубоким, пульсирующим сжатием где-то в самом низу живота. Ответом на тот немой вопрос, который она прочла в его глазах.
Она прислонилась лбом к холодной кафельной плитке. «Что я делаю? — прошептала она в шум воды. — Во что я себя превращаю?»
Ответа не было. Была только тень, которая теперь обрела плоть, форму и серые, не отпускающие глаза. И невыносимое, пожирающее любопытство — что будет дальше.
Ей нужно было увидеть его снова. Теперь она это знала наверняка. Это было необходимо, как глоток воды для умирающего от жажды, даже если вода отравлена.