Глава 3. География распада
Следующие дни слились в одно белое, стерильное пятно. Больница, полиция, кабинеты следователей. Процедурная, где её тело, её святилище, ставшее полем боя, изучали как улику, с холодной, клинической тщательностью. Голоса были сочувствующими, но отстранёнными. «Расскажите, как всё было. Подробнее. Ещё подробнее». Она повторяла историю, пока слова не теряли смысл, превращаясь в набор звуков. Она стала свидетельницей самой себя — отстранённой, почти бесчувственной.
Артёма взяли быстро. Его отпечатки, его ДНК, его лицо на камерах у выхода — всё было против него. Он даже не пытался отрицать. На предварительных слушаниях он сидел, опустив голову, и лишь раз поднял глаза на неё. В них не было ни вызова, ни раскаяния. Была усталость. И что-то ещё, чего она не могла понять, но что засело в ней занозой.
Приговор — восемь лет строгого режима — прозвучал как приговор и для неё. Закон торжествовал. Справедливость восторжествовала. Мать, Ирина Петровна, молча сжала её руку, и в этом сжатии был весь её мир: «Видишь, я была права. Мир жесток. Ты теперь в безопасности».
Но безопасность стала похожа на тюрьму. Её комната, когда-то убежище, теперь давила стенами. Тишина дома звенела набатом. Она вернулась в библиотеку, но строки в книгах плясали перед глазами, складываясь не в слова, а в его фразы: «Ад и рай — они внутри».
И начались ночи. Не те, прежние, с смутными грёзами, а чёткие, вытравляющие душу кинофильмы. Перед ней вновь и вновь вставало его лицо. Не в переулке — нет. На вечеринке. Ласковое, заинтересованное, умное. Голос, читающий Блока: «И пусть у гробового входа младая будет жизнь играть…» Его пальцы, лежащие на столе рядом с её рукой. Миг, один единственный миг, когда она подумала: «А что, если…»
А потом — резкий монтаж. Тёмный переулок. Боль. Унижение.
Но кошмар был не в этом. Кошмар был в её теле. Оно, преданное ею, жило своей жизнью. Во сне, в полудрёме, в момент, когда она мылась под слишком горячим душем, её кожа вспоминала не только железную хватку. Она вспоминала тепло бокала, которое он протянул. Шёпот близко к уху, когда он говорил о музыке. Вспыхивающий, постыдный, неконтролируемый спазм где-то в глубине, отклик на те самые слова, что пробудили её. Она ненавидела его. Она боялась его. Но её ненависть и страх были приправлены чем-то ядовитым и сладким — незваным, запретным любопытством. Что это было? Что за сила говорила его устами, прежде чем его руки совершили преступление?
Она начала искать. Тихо, тайно, как вор. Не его имя — нет. Она искала ключи к себе. Читала запрещённую матерью психологию, книги о жертвах и агрессорах, о стокгольмском синдроме. Искала диагноз, ярлык, который объяснил бы этот хаос внутри. Но находила только подтверждение, что её чувства — извращение. И это извращение пускало корни, росло в темноте её души.
Идея пришла не озарением, а как болезнь — исподволь, настойчиво. Сначала это был просто вопрос, мелькнувший в голове во время просмотра новостей о тюремной реформе: «А что там, за этими стенами? Где он сейчас?»
Вопрос не уходил. Он мутировал. «Что он сейчас чувствует? Раскаивается? Ненавидит её за свой срок? Помнит ли тот разговор о Скрябине?» А потом самый опасный вопрос: «Кто он на самом деле? Тот, кто сделал это в переулке? Или тот, кто увидел в ней музыканта и романтика?»
Мысль о том, чтобы увидеть его, стала навязчивой. Не для обвинения — для понимания. Она должна была разглядеть эти два образа — соблазнителя и насильника — и понять, как они уживаются в одном человеке. И как они уживаются в ней самой — жертве, которая тоскует по тому, что было до.
Когда она увидела объявление о вакансии библиотекаря в исправительной колонии № 9, она восприняла это не как случайность, а как судьбу. Или как приговор. Собственный.
На собеседовании её спросили о мотивах. «Желание приносить пользу, помогать в ресоциализации через культуру», — сказала она своим тихим, ровным голосом, и её слова прозвучали убедительно. Она была мастером по созданию фасадов.
Только когда подписывала документы, её рука дрогнула. Она продавала свой покой, свою хрупкую безопасность, в обмен на ответ. На правду, которая, как она смутно догадывалась, могла её окончательно разрушить.
Ирина Петровна, узнав, устроила сцену, какой не было даже после суда. «Ты сводишь с ума! Ты идёшь в логово зверя! Он сломал тебя раз, и ты даёшь ему шанс сделать это снова!»
Елизавета слушала молча. Мать была права. Совершенно, абсолютно права. В этом и был весь ужас.
«Мне нужно закрыть эту дверь, мама, — сказала она наконец, и её собственный голос прозвучал чужим. — И чтобы закрыть, я должна сначала заглянуть в неё. До самого конца».
Она ехала в автобусе к колонии, глядя на мелькающие за окном хмурые пейзажи, и думала, что везёт с собой не столько книги для тюремной библиотеки, сколько бомбу замедленного действия. А детонатором будет его взгляд, который она вот-вот встретит.