Глава 2. Искра в полумраке
Решение поехать на эту вечеринку было не её. Оно было навязано, как когда-то в детстве — горькое лекарство, которое нужно было проглотить ради приличия. Подруга Ольга, единственный человек, прорывавшийся сквозь её тишину с настойчивостью весеннего ручья, не принимала «нет» в ответ.
«Лиза, ты иссохнешь, как гербарий в своих книгах! Один вечер, я тебя ни на секунду не отпущу. Там будут хорошие люди. А главное — живые».
Живые. Именно это слово и заставило её в конечном итоге кивнуть. Её мир был безупречно стерилен, но иногда, особенно после тех ночных пробуждений, ей казалось, что она задыхается.
Клуб «Эклипс» оказался антитезой всему, что она знала. Звук здесь был не музыкой, а физической силой, бившей в груди, заставлявшей дрожать стакан в руке. Воздух был густым, сладковато-горьким от смеси духов, пота и алкоголя. Свет не освещал — он резал: резкие лучи лазеров, вспышки стробоскопов, выхватывающие из темноты обрывки лиц, искривленных смехом или желанием.
Елизавета стояла у стены, чувствуя себя белой вороной в своём простом платье с длинными рукавами (максимум уступки — чёрный цвет), которое здесь казалось монашеской рясой. Она вжалась в стену, пытаясь сделать себя невидимой, наблюдая за этим карнавалом плоти, который одновременно отталкивал и гипнотизировал её. Движения тел были откровенны, язычны, полны той самой животной свободы, против которой её так тщательно вооружали. И её собственное тело, к ужасу, отзывалось на этот ритм глухой, постыдной пульсацией внизу живота.
«Я ухожу», — мысленно сказала она себе, уже отталкиваясь от стены. Но в этот момент пространство перед ней изменилось. Толпа словно расступилась, пропуская его.
Он шёл неспешно, с ленивой уверенностью хищника, знающего, что ему никуда не нужно спешить. Артём Соколов. Он был одет просто — темные брюки, рубашка с расстегнутыми двумя верхними пуговицами. Но на нём это выглядело как вызов. Его взгляд, серый и пронзительный, как зимнее утро, нашёл её сразу, сквозь мигающий полумрак, будто он знал, где искать.
Он подошёл, не спрашивая разрешения, и просто протянул ей бокал. В его движениях не было наглости — была спокойная уверенность, почти что право.
— Вы выглядите так, будто читаете «Божественную комедию», а попали прямо в Ад, — сказал он. Голос был низким, бархатистым, и он прорезал шум музыки, не повышая тона.
Она автоматически взяла бокал, не зная, что сказать. Он улыбнулся, уголки его глаз слегка прищурились.
— Успокойтесь. Это всего лишь чистилище. Ад и рай — они внутри. Например, — он кивнул на её руки, — у вас мозоли от смычка на подушечках пальцев. И вы слишком прямо держите спину для случайного гостя. Вы — музыкант. И, судя по тому, как вы смотрите на эту люстру, — он бросил взгляд на массивную хрустальную конструкцию, — вы оцениваете её не стоимость, а игру света в гранях. Значит, ещё и романтик.
Елизавета почувствовала, как земля уходит из-под ног. За несколько секунд он увидел её — не просто фигуру у стены, а её историю, её внутренний мир, всё то, что она прятала. Это было страшнее любой грубости. Это было проникновение. Тепло от бокала шампанского, которое она сделала глоток, разлилось по телу не от алкоголя — от его слов.
Он говорил. О Скрябине, о символизме Блока, о том, как музыка может быть телеснее прикосновения. Он цитировал строки, которые она знала наизусть, но в его устах они звучали по-новому — не как упражнение в эстетике, а как прожитое, почти чувственное переживание. Он говорил, а она тонула в его голосе, в его взгляде, который видел её насквозь. Впервые в жизни она ощутила себя не объектом воспитания, а женщиной. Женщиной, чье существование кто-то признал, понял, захотел понять.
И это было опьяняющее, головокружительное чувство. Опасность отступила, растворившись в волне странного, дурманящего тепла, которое согревало изнутри, заставляло кожу под простым платьем покалывать.
Но иллюзия рухнула мгновенно. Когда она, опомнившись, решила, что должна бежать — от этого места, от него, от пробудившегося в ней чудовища, — он последовал. Её протесты тонули в грохоте музыки. Он взял её за локоть, его пальцы были твёрдыми. «Я провожу. Здесь темно».
Переулок за клубом был поглощен настоящей, непроглядной тьмой. И в этой тьме его голос изменился. Бархатная теплота испарилась, остался металл.
— Ты не можешь просто так загореться и погаснуть, — прозвучало у неё над ухом, и его руки, ещё недавно казавшиеся лишь точкой опоры, стали железными тисками. Запах его дорогого парфюма смешался с запахом влажного асфальта и страха.
Она кричала, но крик разбивался о кирпичные стены. Она билась, но её сила была ничтожна против его. И в самый ужасный, самый кошмарный миг, сквозь боль, унижение и животный ужас, её предательское тело, разбуженное его же словами, его вниманием, отозвалось вспышкой дикого, извращенного тока. Это было последним ударом, сломавшим её окончательно.
А потом — только тишина. Глубокая, всепоглощающая, похлеще той, что царила в её доме. Но теперь это была тишина опустошения. Фундамент, на котором стояла вся её жизнь, дал трещину и рухнул, погребя под обломками ту девушку, которая полчаса назад пила шампанское и думала, что её наконец-то увидели.