Верховный жрец Элдриан правил долиной Громового Ущелья тридцать зим. Его руки, иссечённые ритуальными шрамами, поднимались к небесам — и небо отвечало. Облака сбивались в свинцовые тучи, молнии бились о скалы, как послушные псы, а дождь лился именно там, где велел Элдриан. Но благодать эта была суровой, купленной ценой всеобщего страха.
Когда староста деревни усомнился в справедливости нового налога — урожаем, на закате ударил сухой гром, и амбар старосты вспыхнул синим пламенем. Когда детишки слишком громко смеялись у священного источника в постный день, на деревню обрушился такой ливень, что смыл три хижины. Страх стал воздухом, которым дышали. Покорность — единственным законом.
Но стихии не знают границ. Ураган, насланный Элдрианом на непокорного рыболова, ушёл в соседнюю долину Цветущих Лугов, превратив их сады в болото. Мороз, призванный проучить ленивых лесорубов, дотянулся до виноградников жрецов Тихой Рощи. Терпение соседей лопнуло.
Под предлогом праздника Осеннего равноденствия жрецы пяти соседних общин собрались в древнем каменном круге за горами. Их лица, обычно мирные, были суровы.
— Он извратил дар Матери-Земли! — проговорил старый Орен из Тихой Рощи, его голос дрожал от гнева. — Он превратил гармонию в тиранию. Его сердце очерствело, как зимняя почва. Мы должны сделать его бесплодным для стихий.
Заклятие было старым и опасным: «Камень на сердце». Оно не убивало, но навечно отрезало жреца от живительных токов земли, делая его пустым сосудом. Они начали ритуал при свете полной луны.
Но у страха есть уши. Лайан, молодой гончар из Громового Ущелья, чью дочь Элдриан спас от лихорадки странными травами и шёпотом к ветру, был в ту ночь в лесу, собирая особую глину. Спрятавшись за скалой, он услышал всё. Сердце его сжалось. Он помнил и грозы, обрушивавшиеся на деревню, и тёплые руки жреца, останавливавшие кровь на его собственной ране. Не думая о последствиях, Лайан побежал вверх по тропе к храму Элдриана.
Жрец стоял на открытой площадке храма, наблюдая, как далёкие молнии играют на горизонте — не его воли, а просто игра природы. Увидев запыхавшегося Лайана, он нахмурился, готовый спросить, кто осмелился нарушить его уединение.
— Отец! — выдохнул Лайан, падая на колени. — Они идут… жрецы… они хотят отнять у тебя силу! Заклятием!
Элдриан замер. Не со страху — с откровения. Слова «они идут» прозвучали не как угроза, а как приговор. Приговор, вынесенный ему миром. Даже братья по дару, — пронеслось в его голове. Ополчились. Значит, я стал чудищем, с которым даже стихии не хотят говорить.
Он посмотрел на свою долину, спавшую внизу в сизом свете луны. На хижины, которые он мог спалить ударом молнии. На людей, которые вздрагивали при звуке его шагов. И впервые за тридцать лет могущественный жрец Громового Ущелья почувствовал ледяной ужас одиночества.
— Собери их, — тихо сказал он Лайану. — Скажи… скажи, что Элдриан просит выслушать его. Не как повелитель. Как провинившийся.
На рассвете в каменном круге собрались жрецы-заговорщики, их руки сжимали посохи, готовые к битве. Но Элдриан пришёл один, без мантии власти, в простом льняном одеянии. Он не поднял руки к небу. Он опустился на колени перед кругом старейшин.
— Вы пришли наложить на моё сердце камень, — голос его, обычно громовой, был хриплым и тихим. — Не трудитесь. Оно и так стало тяжёлым, как глыба. Вы правы. Я правил громом, думая, что так я силён. Но настоящая сила… — он посмотрел на их изумлённые лица, — оказалась в том, чтобы не вызывать бурю, а предотвращать её. Я прошу не милости. Я прошу шанса. Шанса научиться заново.
Старый Орен пристально смотрел ему в глаза, ища обман, привычную вспышку гнева. Но увидел только глубокую, непривычную скорбь и усталость. Он подошёл и положил руку на грудь Элдриану. Жрецы затаили дыхание. Орен искал связь с землёй, пульс силы.
— Его сердце… — произнёс Орен, и его голос дрогнул от изумления. — Оно не каменное. Оно ранено. Но бьётся. И в нём… тепло.
Они дали ему год.
Элдриан вернулся в свою долину другим человеком. Первым делом он собрал народ на площади. Он не вознёсся на помост, а стоял среди них.
— Я причинил вам много страха, — сказал он, и люди недоверчиво перешёптывались. — Отныне моя сила — не для угроз. Она — для вашего блага. Если нужен дождь — просите. Если нужна защита — говорите.
Сначала люди боялись. Потом осторожничали. Потом поверили.
Когда заболела жена мельника, Элдриан не наслал грозу в отместку духам болезни. Он три дня и три ночи сидел у её постели, направляя к ней лёгкий, целебный ветерок и тёплое дыхание земли. Она выздоровела.
Когда пришла засуха, он не вырвал у неба дождь силой, а провёл обряд просьбы, и жители молились вместе с ним. И пошёл тёплый, благодатный дождь.
И случилось чудо. Люди, которых он так долго держал в страхе, начали приносить ему дары. Не из страха, а от сердца. Свежеиспечённый хлеб, ткани, вырезанные из дерева игрушки для храма. Дети перестали разбегаться при его виде, а однажды девочка подарила ему полевой цветок. Он взял его дрогнувшими пальцами, и в его глазах блеснули слёзы.
Год спустя жрецы снова собрались в каменном круге. Элдриан пришёл тем же путём. Но теперь за ним, соблюдая дистанцию, шли жители его долины — не по приказу, а по велению сердца.
Орен снова подошёл к нему и положил руку ему на грудь. Его лицо озарила улыбка.
— Теперь твоё сердце, — сказал старый жрец громко, чтобы слышали все, — оно бьётся в унисон с сердцем самой Земли. Ты нашёл истинную силу, Элдриан. Силу, которая не подчиняет, а созидает. Которая исходит не из страха, а из любви.
Элдриан взглянул на своих людей, на их открытые, светлые лица. Он поднял руку, но не к грозовым тучам. Он мягко провел ладонью по воздуху, и над кругом расцвела радуга, а в воздухе запахло мёдом и влажной землёй. Тихая, всеобъемлющая радость наполнила пространство.
Так Жрец Грозы стал Хранителем Света. Он понял, что самое прочное правление зиждется не на страхе перед бурей, а на благодарности за солнце после неё. И его сердце, однажды едва не обратившееся в камень, навсегда осталось открытым, тёплым и полным любви.