Начало рассказа
Глава 8. Виновата
Две недели мама не звонила.
Люба ждала — сначала с облегчением, потом с тревогой. Проверяла телефон по десять раз в день: вдруг пропустила? Вдруг что-то случилось?
Ничего не случилось. Просто тишина.
— Это нормально, — сказала Марина Владимировна на очередной сессии. — Она ждёт, что вы сломаетесь первой. Придёте с извинениями.
— А если с ней правда что-то случится? Пока я жду?
— Вы можете позвонить соседке. Узнать, всё ли в порядке.
— Это будет... как будто я сдалась.
— Это будет забота на ваших условиях. Не бросаться по первому зову, но и не игнорировать.
Люба позвонила Тамаре — той самой соседке, которую мать всегда упоминала. Та ответила бодро:
— Ой, Любочка! Мама твоя? Да нормально всё. Вчера виделись, она мне жаловалась, что дочь бросила.
— Бросила?
— Ну, это она так говорит. Я ей сказала — ерунда, дочь работает, дочь занята. А она своё: бросила, не звонит, не приезжает. Ты бы позвонила ей, а? Она ведь переживает.
— Спасибо, Тамара Николаевна. Я подумаю.
Люба повесила трубку. Значит, жива-здорова. И уже успела рассказать соседям, какая у неё неблагодарная дочь.
С Костей они поужинали в пятницу.
Ресторан он выбрал уютный — не пафосный, но и не дешёвый. Тихая музыка, свечи на столах, меню без фотографий. Люба чувствовала себя странно — она не была на свидании лет двадцать.
— Волнуешься? — спросил Костя, заметив, как она вертит в руках салфетку.
— Немного. Отвыкла от всего этого.
— Я тоже. После развода года три вообще никуда не ходил. Думал — всё, хватит с меня отношений.
— А потом?
— Потом понял, что один — это не то же самое, что свободный. Один — это просто один.
Они заказали вино, салаты, рыбу. Разговаривали обо всём и ни о чём — о работе, о фильмах, о музыке. Костя оказался интересным собеседником: много читал, любил походы, играл на гитаре.
— А ты чем увлекаешься? — спросил он.
Люба задумалась. Чем она увлекается? Раньше — вязала. Потом мама сказала, что это «бабушкино занятие», и она бросила. Раньше — рисовала акварелью. Потом мама сказала, что «художник из тебя никакой», и она бросила.
— Не знаю, — ответила она честно. — Кажется, я забыла, что мне нравится.
— Это можно исправить. Попробовать разное, посмотреть, что откликается.
— Звучит как план.
Он проводил её до дома. У подъезда остановились.
— Спасибо за вечер, — сказала Люба. — Было... хорошо.
— Мне тоже.
Он наклонился и поцеловал её — легко, коротко, почти невинно. Она не отстранилась.
— Увидимся? — спросил он.
— Да.
В субботу позвонила Тамара.
— Любочка, приезжай. С мамой плохо.
— Что случилось?
— Не знаю. Я зашла проведать, а она лежит, встать не может. Говорит — спина. Я скорую вызвала, они сказали — остеохондроз, ничего страшного. Но она одна не справляется.
Люба помолчала. Две недели назад мать симулировала сердечный приступ. Теперь — спина. Совпадение? Или очередная манипуляция?
— Я приеду, — сказала она.
Мать лежала в кровати, бледная, осунувшаяся. Увидев Любу, отвернулась к стене.
— Пришла всё-таки. Думала, не придёшь.
— Тамара Николаевна позвонила. Сказала, тебе плохо.
— Плохо — не то слово. Спину заклинило, ни сесть, ни встать. А помочь некому.
— Врачи что сказали?
— Что сказали... Остеохондроз, говорят. Уколы выписали, мазь. Только кто мне уколы будет делать? Сама себе в спину не дотянусь.
Люба села на край кровати.
— Мам, я могу приезжать. Делать уколы. Помогать.
— Можешь — но не хочешь. Это разные вещи.
— Я не говорила, что не хочу.
— И не говорила, что хочешь.
Люба вздохнула.
— Мам, давай не будем. Тебе сейчас отдыхать надо, а не ссориться.
— Я не ссорюсь. Это ты ссоришься. Пришла, а сама сидишь как чужая.
— Я не чужая. Я твоя дочь.
— Дочь, — мать повторила это слово с горечью. — Дочь, которая бросила мать. Которая сказала, что я манипуляторша.
— Я не говорила, что ты манипуляторша. Я говорила про конкретные действия.
— Какая разница? Смысл один.
Люба молчала. Спорить не хотелось. Да и бесполезно — мать слышала только то, что хотела слышать.
— Ладно, — сказала она. — Показывай, где уколы.
Она приезжала каждый день.
Утром — перед работой. Укол, завтрак, проверить, всё ли в порядке. Вечером — после работы. Ужин, укол, посидеть, поговорить.
Мать принимала заботу как должное. Не благодарила — только комментировала.
— Каша пересолена.
— Чай холодный.
— Ты укол неправильно делаешь, больно.
— Почему так поздно пришла? Я весь день одна.
Люба терпела. Говорила себе: она больна, ей тяжело, это временно. Говорила себе: я хорошая дочь, я забочусь, я делаю правильно.
Но с каждым днём становилось всё труднее.
— Ты выглядишь уставшей, — сказал Костя, когда они встретились в обеденный перерыв.
— Мама болеет. Приходится мотаться каждый день.
— Сочувствую. Могу чем-то помочь?
— Вряд ли. Это... семейное.
Он кивнул, не стал расспрашивать. За это Люба была ему благодарна.
— Слушай, — сказал он после паузы. — Я понимаю, что сейчас не время. Но когда всё наладится — может, съездим куда-нибудь? На выходные. За город, на природу.
— Может быть.
— Это «да» или «нет»?
— Это «может быть». Когда наладится.
Он улыбнулся.
— Договорились.
На сессии у Марины Владимировны Люба плакала.
— Я не понимаю, что со мной, — говорила она сквозь слёзы. — Я делаю всё правильно. Приезжаю, помогаю, забочусь. А чувствую себя ужасно.
— Что именно вы чувствуете?
— Злость. Усталость. И... и вину. Потому что злюсь. Нельзя злиться на больного человека, да? Это бесчеловечно.
— Почему нельзя?
— Потому что она страдает. Ей плохо. А я вместо сочувствия — злюсь.
— Люба, давайте разберёмся. На что именно вы злитесь?
Люба вытерла слёзы.
— На то, что она не благодарит. На то, что всё воспринимает как должное. На то, что критикует каждый мой шаг. На то, что... — она замолчала.
— Продолжайте.
— На то, что я снова в той же ловушке. Только теперь — под предлогом болезни. Раньше она контролировала меня, живя в моей квартире. Теперь — заставляя приезжать к себе.
— Вы думаете, она притворяется?
— Не знаю. Может, нет. Может, спина правда болит. Но... — Люба сжала кулаки. — Но мне кажется, она довольна. Что я снова при ней. Что я снова делаю то, что она хочет.
— И что вы хотите с этим сделать?
— Не знаю. Не могу же я бросить больного человека?
— Вы не обязаны бросать. Но вы можете установить границы. Нанять сиделку, например.
— Она не согласится.
— Это её выбор. Ваш выбор — предложить альтернативу.
Вечером Люба приехала к матери с разговором.
— Мам, я хочу обсудить кое-что.
— Что такое? — мать насторожилась.
— Тебе нужен уход. Постоянный. Я не могу приезжать два раза в день бесконечно.
— А кто тебя просит бесконечно? Пока спина не пройдёт.
— Мам, остеохондроз — это хроническое. Он не «пройдёт». Могут быть обострения, ремиссии, но полностью — не пройдёт.
— И что ты предлагаешь?
— Нанять помощницу. Сиделку. Которая будет приходить каждый день, помогать с уколами, с едой, с уборкой.
Мать молчала. Лицо её окаменело.
— Сиделку, — повторила она. — Чужого человека в мой дом.
— Не чужого. Профессионала.
— Это одно и то же. Чужой человек будет копаться в моих вещах, лезть в мою жизнь. Нет, Люба. Нет.
— Тогда что ты предлагаешь?
— Я предлагаю, чтобы ты переехала ко мне. Временно, пока не поправлюсь.
Люба смотрела на мать. Вот оно. Вот ради чего всё это было.
— Нет, — сказала она.
— Что — нет?
— Я не перееду. Это не обсуждается.
— Люба, я твоя мать. Я болею. Я прошу тебя о помощи.
— И я помогаю. Приезжаю каждый день. Но переезжать — нет.
— Почему?
Потому что тогда всё начнётся сначала. Контроль, манипуляции, «где была, с кем была, почему поздно». Потому что я только начала дышать.
— Потому что у меня своя жизнь, мам. Своя квартира, своя работа, свои планы.
— Какие планы? С этим твоим... как его... Костей?
— И с ним тоже.
Мать села на кровати — резко, будто забыла про больную спину.
— Вот оно что. Значит, мужик важнее матери. Я так и знала.
— Мам, это не про «важнее». Это про то, что я имею право на личную жизнь.
— Какое право? Пока мать болеет, никаких прав! Сначала мать, потом всё остальное!
— Нет, — сказала Люба. — Не сначала мать. Сначала — я. А потом — всё остальное. Включая тебя.
Зинаида Павловна смотрела на неё так, будто впервые видела.
— Это тебя психолог научила? «Сначала я»?
— Нет. Это я сама поняла. После сорока двух лет жизни по твоим правилам.
— По моим правилам? Я тебя вырастила! Выкормила! Образование дала!
— И я благодарна. Но это не значит, что я должна всю жизнь делать то, что ты хочешь.
— Ты неблагодарная! — мать почти кричала. — Неблагодарная, бессердечная! Я отдала тебе всё, а ты...
— Мам, стоп.
Люба встала.
— Я люблю тебя. Я буду помогать. Но на моих условиях. Не твоих. Если тебе не нравится сиделка — найди другой вариант. Но переезжать я не буду.
Она взяла сумку и пошла к двери.
— Уходишь? — крикнула мать. — Бросаешь больную мать?
— Я не бросаю. Я устанавливаю границы.
— Какие ещё границы? Между матерью и дочерью не может быть границ!
Люба остановилась в дверях.
— Может, мам. И должны быть.
Она вышла и закрыла дверь.
В лифте она прислонилась к стене, закрыла глаза.
Пальцы вцепились в ремешок сумки так, что побелели костяшки.
Она сделала это. Снова. Сказала «нет». Ушла. Не поддалась.
И чувствовала себя... чудовищем.
Марина Владимировна говорила: это нормально. Чувство вины — часть процесса. Оно пройдёт.
Но прямо сейчас — не проходило. Прямо сейчас хотелось вернуться, извиниться, сказать: «Ладно, мам, я перееду, ты права, прости».
Она не вернулась.
Вышла на улицу, вызвала такси, поехала домой.
В квартире было тихо. Пусто. Никто не спрашивал, где она была и почему так поздно.
Свобода.
Почему она такая тяжёлая?