Существа. Шесть существ в креслах. Рост — около180–190 сантиметров. Сложение худощавое, почти хрупкое. Но пропорции — неправильные. Руки слишком длинные, доходили до колен. Ноги, наоборот, короче, чем у человека. Торс — удлинённый, узкий.
Головы — округлые, чуть крупнее человеческих. Без волос, гладкие, серые. Лица, если это можно назвать лицами: глаза огромные, миндалевидные, занимают треть головы. Тёмные, почти чёрные, без белков, без зрачков — как два провала в бездну. Нос почти отсутствует — только две маленькие щели-ноздри. Рот — тонкая линия, узкая, безгубая.
Кожа — бледно-серая, гладкая, без пор, без морщин, без волосков. Как у дельфина. Или как у чего-то, что никогда не видело солнца.
На каждой руке — четыре пальца: длинные, тонкие, с дополнительным суставом. Без ногтей — кончики закруглённые, мягкие.
Одежда — цельные комбинезоны серебристого цвета. Материал непонятный: ни ткань, ни металл, ни резина. Что-то облегающее, без швов, без застёжек. Как вторая кожа.
Пятеро были мертвы. Это Соловьёв определил сразу: по неестественным позам, по застывшим глазам, по тёмной жидкости, вытекшей из ртов и застывшей на подбородках. Кровь. Их кровь была не красной, а тёмно-синей, почти чёрной — как чернила, как глубокая вода. Тела искорежены: переломы, разрывы, внутренние повреждения. Удар при падении или что-то ещё. Один — с пробитой головой, осколок металла торчал из виска. Другой — с вывернутой под немыслимым углом шеей. Третий — с провалившейся грудной клеткой.
Соловьёв осматривал их по очереди, делая заметки в блокноте. Руки дрожали. Почерк был кривым, но он писал — фиксировал, документировал, как положено.
И тогда он услышал звук. Слабый, едва различимый. Хрип.
Шестой.
Соловьёв повернулся к последнему креслу. Существо в нём было живым. Оно дышало. Грудная клетка медленно поднималась и опускалась. Глаза открыты. Огромные тёмные глаза смотрели прямо на него.
— Этот живой! — крикнул Соловьёв. — Живой!
Потапов подскочил, встал рядом. Существо повернуло голову — медленно, с видимым усилием. Посмотрело на него. Потом снова на врача.
В этих глазах была боль.
Соловьёв видел боль тысячи раз — в госпиталях, на поле боя, в операционных. Боль универсальна. Она не зависит от языка, расы, планеты происхождения. Это существо страдало. И ещё в глазах было что-то другое. Мольба? Просьба? Попытка что-то передать?
Соловьёв склонился над ним, осторожно, стараясь не делать резких движений — как с раненым зверем, как с ребёнком.
— Множественные переломы, — прошептал он, ощупывая тело. Существо вздрагивало от прикосновений, но не сопротивлялось. Рёбра, конечности. Внутреннее кровотечение — сильное.
Пульс. Он прижал пальцы к тонкой шее, искал артерию. Нашёл. Слабый, нитевидный, неровный. Пульс едва прощупывался.
— Оно умирает.
— Можете что-то сделать? — спросил Потапов.
Соловьёв посмотрел на него.
— Что я мог сделать? Это не человек. Анатомия другая. Физиология другая. Даже если бы у меня была операционная со всем оборудованием — что я знаю о том, как лечить это существо?
— Нет, — сказал он честно. — Ничего. У меня нет знаний. У меня нет инструментов. Я даже не знаю, где у него сердце.
Существо шевельнулось. Рука — длинная, тонкая, с четырьмя пальцами — поднялась, медленно, дрожа от усилия. Пальцы разжались, указывая куда-то в сторону.
Потапов проследил направление. На полу рядом с креслом лежал предмет. Небольшой, размером с сигару. Металлический корпус с выгравированными символами. На верхней панели — что-то вроде экрана. Устройство слабо светилось. Пульсировало — в такт с дыханием существа: когда грудь поднималась, свечение усиливалось; когда опускалась — тускнело.
Соловьёв наклонился, поднял его. Лёгкое — граммов триста–четыреста. Тёплое на ощупь. И вибрирующее — мелкая дрожь, как будто внутри что-то работало. Что-то живое.
— Что это? — спросил Потапов.
Существо издало звук — не слово, что-то среднее между хрипом и стоном. Попытка сказать. Попытка объяснить.
И тогда устройство активировалось.
Свет. Экран вспыхнул — яркий, синевато-белый. Из него вырвался луч, ударил в потолок, расширился и превратился в изображение. Не плоское — трёхмерное. Голограмма, парящая в воздухе посреди отсека.
Потапов отшатнулся. Ефремов выругался. Касьянов упал на колени и начал креститься, бормоча молитву.
Соловьёв стоял неподвижно, держа устройство в вытянутой руке. Смотрел.
Первое изображение — звёзды. Тысячи, миллионы звёзд. Галактика. Вид сбоку: спиральные рукава, светящийся центр, бесконечная россыпь огней. Где-то среди этих рукавов — яркая пульсирующая точка, маркер, указатель. Не Солнце, не солнечная система — что-то другое, далёкое.
Изображение сменилось.
Второе — планета. Голубая с белыми облаками. Похожа на Землю: океаны, континенты, зелень растительности. Но не Земля. Очертания материков — другие, незнакомые.
Вокруг планеты — структуры. Орбитальные станции — десятки, сотни. Космические города, висящие в пустоте. Огни на ночной стороне. Так много, что планета светилась, как ёлочная игрушка.
Цивилизация. Развитая, могущественная, освоившая космос. Их дом. Соловьёв понял это мгновенно. Родина существ, которые лежали мёртвыми в креслах.
Третье изображение — та же планета, но теперь мёртвая, почерневшая, обугленная. Океаны выкипели, оставив чёрные впадины. Континенты растрескались, расколоты. Атмосфера сорвана — рваные клочья облаков уносятся в космос. Орбитальные станции — обломки, мусор, кладбище. Никаких огней, никаких признаков жизни. Мёртвый шар, дрейфующий во тьме.
Потапов почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Целая планета. Целая цивилизация — уничтожена. Что могло сделать такое?
Четвёртое изображение — ответ.
Космос. Чёрный, бескрайний. И в центре — объект. Огромный. Неправильной формы. Ни сфера, ни куб, ни что-то геометрическое. Скорее — скопление частей, собранных вместе хаотично.
Размеры. Изображение давало масштаб — и Соловьёв похолодел. Десятки километров в поперечнике. Цвет — абсолютно чёрный. Не тёмный — именно чёрный. Поглощающий свет, как дыра в пространстве, как прореха в ткани реальности.
Вокруг объекта — искажения. Звёзды за ним были размазаны, растянуты — гравитационная линза. Эта штука искривляла само пространство вокруг себя.
Пятое изображение — движение. Объект перемещался. На карте были отмечены звёздные системы. Десятки, сотни. И одна за другой они гасли. Исчезали. Как свечи, задутые ветром. За объектом тянулся след — дорожка мёртвых систем, мёртвых звёзд, мёртвых миров.
Соловьёв понял. И от этого понимания захотелось кричать.
Это не корабль. Не оружие в привычном смысле. Это машина уничтожения. Что-то, что двигалось сквозь галактику и убивало всё на своём пути — планеты, звёзды, цивилизации.
Шестое изображение — траектория. Линия, проведённая через космос. От точки, где находился объект, к другой точке. Знакомой.
Солнце. Девять планет на орбитах. Третья от звезды — голубая, с белыми облаками. Земля.
Линия вела к Земле.
Потапов схватил Соловьёва за плечо. Пальцы впились до боли.
— Это… это то, о чём я думаю?
Соловьёв не ответил. Он смотрел на последнее изображение.
Седьмое. Солнце. Яркое, жёлтое, живое. Источник тепла, света, жизни. То самое Солнце, которое вставало каждое утро над астраханской степью, над Москвой, над всей Землёй.
А потом оно потемнело, потускнело, сжалось — и погасло.
Темнота.
Голограмма исчезла. Устройство в руках Соловьёва перестало светиться.
Тишина. Такая тишина, что было слышно, как капает синяя кровь с подбородка мёртвого пришельца. Как дышит, едва, с хрипом, выживший. Как стучит сердце в груди каждого из людей, стоящих в этом отсеке.
Существо в кресле шевельнулось. Рука снова поднялась. Последним усилием, последней волей — четыре пальца указали на устройство. Потом — вверх, на потолок, на небо, на звёзды, там, наверху.
И существо издало звук. Ни хрип, ни стон — что-то осмысленное, короткое, как слово. Предупреждение.
Потапов не знал их языка. Никто из людей не знал. Но он понял. Каждый в этом отсеке понял:
*Оно идёт. К вам. Бегите. Прячьтесь. Или умрите. Как умерли мы.*
Рука упала. Грудная клетка поднялась в последний раз — и опустилась. И больше не поднялась. Большие тёмные глаза остекленели. Тело обмякло в кресле.
Шестой, последний из них — умер.
Капитан Соловьёв стоял с устройством в руках и чувствовал, как по щекам текут слёзы — впервые за десять лет. Он плакал не от страха, не от горя — от осознания.
Они прилетели через световые годы. Пересекли бездну космоса, чтобы предупредить. Чужую цивилизацию. Чужих существ. Людей, которых никогда не видели.
И люди их сбили.
Потапов повернулся к выходу. Лицо — белое, губы сжаты в линию.
— Все наружу, — приказал он. — Это место оцепить. Никого не впускать.
Он посмотрел на Соловьёва.
— Устройство — со мной. Нужно… нужно сообщить наверх. В Москву. В Кремль.
Потому что то, что они только что увидели, касалось не полигона, не области, не страны. Это касалось всего мира, всего человечества, всей Земли.
И время, похоже, уже пошло.
Через шесть часов после обнаружения корабля, на полигон «Ахтуба-7» прибыл борт из Москвы. Транспортный Ли-2 без опознавательных знаков сел на рассвете, когда солнце только поднималось над степью, окрашивая небо в багровые тона.
Из самолёта вышли двенадцать человек. По тому, как встречавшие их офицеры вытянулись по стойке «смирно», было ясно: это не просто проверяющие.
Генерал-лейтенант Громов — Министерство обороны. Широкоплечий, с тяжёлым взглядом и орденскими планками на груди. Сталинград, Курск, Берлин. Человек, который принимал решения, стоившие тысяч жизней, и не терял из-за этого сон.
Полковник Малышев — КГБ, особый отдел. Худощавый, с бесцветными глазами и тонкими губами. Из тех, кто никогда не повышает голоса — и от кого именно поэтому становится страшно.
Остальные — учёные, инженеры, врачи. Лучшие в своих областях. Вытащенные из постели среди ночи, посаженные в самолёт без объяснений. Они ещё не знали, зачем их вызвали. Через час узнают. И их жизни уже никогда не будут прежними.
Комиссию провели в ангар, куда к тому времени уже перевезли диск. Огромное помещение, бетонный пол, тусклый свет прожекторов. И он — чужой корабль посреди советского военного объекта.
Реакция была одинаковой у всех: сначала неверие, потом шок, потом тяжёлое, давящее понимание.
— Это не наше, — сказал один из инженеров. Очевидное, но кто-то должен был произнести вслух.
— Не наше, — подтвердил Громов. — И не американское. И не чьё-либо на этой планете.
Их провели внутрь. Показали тела. Шестеро существ, уложенных на брезент, накрытых простынями. Показали устройство. Показали записи голограмм. Технику удалось заставить работать снова — достаточно было нажать на ту же панель.
Семь изображений. Живая планета. Мёртвая планета. Чёрный объект. След уничтоженных систем. Траектория к Земле. Погасшее Солнце.
Когда голограмма закончилась, в ангаре стояла мёртвая тишина.
Полковник Малышев заговорил первым:
— Сколько человек видели это?
Полковник Зарубин сверился со списком.
— Пилот Воронцов, оператор радара Лебедев, поисковая группа — двадцать шесть человек, включая офицеров. Наземная команда на аэродроме — ещё восемь. Всего тридцать шесть.
— Много?
— Мы не могли…
— Я не обвиняю, — прервал Малышев, подняв руку. — Констатирую факт. Тридцать шесть человек знают то, чего знать не должны. Это проблема.
Громов повернулся к нему:
— Что предлагаете?
— Стандартный протокол: изоляция, подписки о неразглашении, распределение по разным частям страны — как можно дальше друг от друга. Пожизненный мониторинг.
— А если кто-то заговорит?
Малышев не ответил. Он просто посмотрел на Громова — и этот взгляд сказал всё.
— Хорошо, — кивнул генерал. — Действуйте. Но без крайних мер, пока возможно. Эти люди не враги. Они просто оказались не в том месте и не в то время.
— Понимаю.
Следующие три дня превратились в конвейер. Каждого свидетеля вызывали по одному. Допрос — долгий, подробный, изматывающий. Что видели? Что слышали? С кем говорили? О чём думали?
Потом — бумаги. Подписка о неразглашении. «Государственная тайна особой важности». Ответственность по законам военного времени. Срок — бессрочно.
Потом — предупреждение. Негромкое, почти дружеское:
— У вас семья? Дети? Вы ведь хотите, чтобы у них всё было хорошо? Тогда молчите. Это не угроза. Это забота о вашем благополучии.
И, наконец, приказ о переводе. Новое место службы. Далеко от Астрахани. Далеко друг от друга. Далеко от всего, что напоминало бы о ночи 14 сентября.
Система работала безупречно. Тридцать шесть человек. Тридцать шесть молчаливых атомов, разбросанных по огромной стране. Никогда больше не встретятся. Никогда не смогут сопоставить воспоминания. Никогда не заговорят. Потому что каждый знает: за ним следят.
Но система не могла контролировать одно — то, что происходило у них внутри. В головах, в душах, в ночных кошмарах. Эту тяжесть каждый из них нёс в одиночку. До конца жизни.
Капитана Воронцова вызвали на допрос последним. Три дня он провёл в изоляции: маленькая комната в административном здании полигона, койка, стол, стул. Еду приносили трижды в день. Охранник у двери — круглосуточно. Никаких контактов, никаких разговоров, никакой информации. Три дня наедине с собой.
Три дня, чтобы прокручивать в голове одно и то же:
Он нажал на спуск. Он сбил этот… этот корабль. Он убил тех, кто был внутри.
Или не убил? Может, они погибли при падении? Может, были ранены до того, как он открыл огонь? Он не знал. И это незнание было хуже всего.
На четвёртый день за ним пришли два офицера КГБ — молчаливые, в чёрных кителях. Провели по коридору, ввели в комнату без окон: стол, два стула, лампа. Классика допроса.
За столом сидел полковник Малышев.
— Садитесь, капитан.
Воронцов сел. Руки положил на колени, чтобы не было видно, как они дрожат.
— Вы знаете, почему вы здесь?
— Так точно, товарищ полковник.
— Расскажите своими словами, что произошло той ночью.
И Воронцов рассказал. Всё. От начала до конца: вызов, взлёт, сближение, диск в ночном небе, попытки контакта, приказ на предупредительный огонь, вспышка, приказ на поражение…
Он запнулся на этом месте. Сглотнул.
— Я выполнил приказ. Открыл огонь на поражение. Попал. Объект начал снижаться и упал в районе Баскунчака.
— И что вы чувствовали в этот момент?
Вопрос был неожиданным. Воронцов посмотрел на Малышева. Холодное лицо, бесцветные глаза. Зачем ему знать про чувства?
— Я выполнял приказ, товарищ полковник. Солдат не должен чувствовать. Солдат должен выполнять.
И всё же…
Пауза. Долгая. Воронцов опустил взгляд на свои руки — те самые, которые нажали на гашетку.
— Тошно, — сказал он наконец. — Мне было тошно. Я не знал, что это. Не знал, кто внутри. Но я… я чувствовал, что делаю что-то неправильное. Что-то, чего нельзя исправить.
Малышев кивнул. Почти одобрительно.
— Это нормальная реакция. Вы — человек, а не машина.
Он помолчал.
— Капитан, я скажу вам то, чего не говорю другим. Вы сбили не самолёт противника. Вы сбили корабль с существами из другого мира. Они прилетели, чтобы предупредить нас об угрозе. Они погибли. Все шестеро. Их послание мы получили. Теперь вы понимаете масштаб того, что произошло?
Воронцов почувствовал, как пол уходит из-под ног. Он догадывался. Конечно, догадывался — с того момента, как увидел диск в ночном небе. Но слышать это вслух, официально…
— Я убил их, — прошептал он.
— Вы выполнили приказ, — поправил Малышев. — Приказ, который отдал полковник Зарубин, который санкционировало командование. Вы — инструмент. Не более.
— Но я…
— Послушайте меня внимательно, — Малышев подался вперёд. — То, что случилось, — трагедия. Но не ваша личная вина. Никто не знал, что это за объект. Никто не мог знать. Вы действовали в соответствии с протоколом. Любой другой пилот на вашем месте сделал бы то же самое.
Воронцов молчал.
— Теперь о будущем, — продолжил полковник. — Вы подпишете документы о неразглашении. Вы никогда, никому, ни при каких обстоятельствах не расскажете о той ночи. Ни жене, ни детям, ни друзьям. Ни на смертном одре — даже священнику. Это ясно?
— Так точно.
— Вы будете переведены в другую часть — на Дальний Восток. Там продолжите службу. Летать будете. Карьера пострадать не должна.
— Раз в год к вам будет приходить человек. Просто поговорить, узнать, как дела. Это не надзиратель. Это страховка — для вас и для нас.
— Понимаю, товарищ полковник.
— И последнее, — Малышев встал, подошёл к Воронцову, положил руку ему на плечо. Жест почти отеческий. — Живите дальше. Любите жену, растите детей. То, что произошло, — часть вашей жизни, но не вся жизнь. Не позволяйте этой ночи сожрать вас изнутри. Вы меня поняли?
Воронцов поднял голову, посмотрел в холодные глаза полковника КГБ — и увидел там нечто неожиданное. Не угрозу. Не расчёт. Почти сочувствие.
— Понял, товарищ полковник.
— Хорошо. Идите. Собирайте вещи. Завтра — вылет.
Воронцов встал, козырнул, вышел. В коридоре остановился, прислонился к стене. Ноги не держали.
Он будет жить дальше, как приказано. Любить жену, растить детей, молчать.
Но он знал: часть его осталась там — в ночном небе над астраханской степью. Часть его умерла в тот момент, когда трассеры ударили в чужой металл. И эта часть никогда не вернётся.
(Продолжение исправленного и отредактированного текста — четвёртая часть)
Годы шли. Сталин умер. Система осталась. Хрущёв пришёл и ушёл. Система осталась. Брежнев, Андропов, Черненко, Горбачёв — все сменялись, но секрет, зарытый в степях под Астраханью в сентябре 1954 года, оставался нетронутым.
СССР рухнул. Архивы многих ведомств были распечатаны, рассекречены, разбросаны по библиотекам и интернету. Но папки с грифом «Особой важности» — те, что касались «Феномена», как значилось в официальных документах, — так и остались запертыми. Не потому что кто-то их охранял, а потому что никто не знал, где они находятся. Или делал вид, что не знает.
Корабль разобрали по частям. Каждый фрагмент — в отдельный ящик. Каждый ящик — в отдельное хранилище: Урал, Сибирь, Казахстан, Подмосковье. Цель была проста: даже если кто-то найдёт один элемент, он не сможет воссоздать целое. Даже учёные, работавшие с обломками, не знали, что именно изучают. Им говорили, что это экспериментальный американский аппарат, или советская сверхсекретная разработка, или вообще макет для учений.
Тела шести существ заморозили. Специальное хранилище, температура минус восемьдесят градусов, охрана круглосуточно. Вскрытия проводились под надзором КГБ, образцы тканей отправлялись в закрытые лаборатории. Врачи, допущенные к исследованиям, жили на режимных объектах. Выезд — только с санкции. Контакты с внешним миром — минимальны. Почта проверялась. Телефоны прослушивались. Жизнь за решёткой, даже если решётки не было видно.
А устройство с голограммами… Оно стало главной загадкой. Его изучали десятилетиями. Инженеры пытались понять принцип работы. Лингвисты — расшифровать символы. Физики — воспроизвести эффекты. Первые успехи появились лишь в 1960-х. Полная расшифровка — к середине 1980-х. Но то, что удалось выяснить, держали в тайне даже от большинства членов Политбюро. Потому что знание это было слишком опасным. Не технически — морально.
Что стало с людьми, которые были там той ночью?
Капитан Виктор Степанович Лебедев, оператор радара, дослужился до полковника и вышел в отставку в 1978 году. Переехал в Ленинград, жил тихо, почти затворником. Умер от рака лёгких в 1985-м. Жена нашла в его вещах потрёпанный дневник. Все страницы за сентябрь 1954 года были вырваны — кроме одной. На ней крупными, дрожащими буквами было написано:
*«Я видел невозможное — и должен забыть. Но не могу».*
Старший лейтенант Алексей Павлович Потапов, командир поисковой группы, получил внеочередное звание и был переведён в Москву. Штабная работа, тихая карьера: майор к 1960 году, подполковник к 1970-му. Жена заметила, что после 1954 года он изменился: стал молчаливым, замкнутым, начал пить. Немного, но регулярно — каждый вечер стакан водки, молча, глядя в стену. Умер в 1982 году от инсульта. На похоронах были только жена и дочь. Ни одного сослуживца. Он со всеми потерял связь — сам, добровольно.
Капитан медицинской службы Николай Иванович Соловьёв оказался единственным, кого не разбросали по стране. Его забрали в специальный институт, где он до конца жизни занимался изучением инопланетной биологии. Шесть тел стали его пациентами — мёртвыми, но единственными, кого он знал лучше, чем любого живого человека. За тридцать лет он написал двенадцать томов отчётов. Все до сих пор засекречены. Умер в 1991 году, за неделю до августовского путча. Говорят, его последними словами были:
*«Они прилетели помочь».*
Майор Соколов из КГБ сделал карьеру на этом деле. К 1970-м — генерал, куратор всей программы изучения «Феномена». Он знал всё. Он контролировал всех. Он умер в 2003 году в возрасте девяноста лет, унеся с собой больше тайн, чем любой другой человек в истории.
А капитан Сергей Николаевич Кравцов?
Он прожил долгую жизнь. Дослужился до полковника, летал до начала 1960-х, потом перешёл на штабную работу, вышел в отставку. Жена Валентина была рядом до самого конца — пятьдесят три года брака. Дочь Светлана стала врачом, сын Сергей — инженером. Были внуки, правнуки. Обычная советская семья. Обычная советская жизнь.
Но по ночам ему снился диск.
Серебристое свечение в бездонной тьме. Мгновенные манёвры, невозможные для земной техники. И тот момент — когда палец давит на гашетку, и трассеры рвутся вперёд, чтобы уничтожить то, чего нельзя понять.
Он просыпался в холодном поту. Валентина обнимала его, спрашивала:
— Что случилось?
— Ничего, просто сон, — отвечал он.
И она не настаивала. Она научилась молчать ещё в 1954 году, когда муж вернулся с того дежурства — другим человеком.
Раз в год к нему приходил человек. Разный, каждый раз, но с одинаковыми вопросами:
— Как здоровье?
— Не беспокоит ли что-нибудь?
— Не хочется ли поговорить?
Кравцов отвечал:
— Всё хорошо. Говорить не о чем.
И человек уходил. До следующего года.
В 1991-м, когда СССР рухнул, Кравцов на мгновение подумал: *«Может, теперь можно? Может, тайна перестала быть тайной?»*
Но в 1992 году к нему снова пришли. Другая страна, другой флаг — но те же вопросы, тот же взгляд, та же молчаливая угроза в вежливых словах.
Он понял: это навсегда. До самой смерти.
И он молчал. Сорок лет. Пятьдесят. Шестьдесят.
Молчал, пока хватало сил.
***
2014 год. Шестьдесят лет спустя.
Сергей Николаевич Кравцов лежал в больнице маленького уральского городка. Ему было восемьдесят девять. Сердце отказывало. Почки отказывали. Лёгкие едва справлялись. Врачи говорили: дни, может быть — часы.
Жена Валентина умерла три года назад. Дочь Светлана — в Москве, не успевала прилететь. Сын Сергей — в командировке за границей.
Рядом с кроватью сидел только внук — двадцатисемилетний Алексей, журналист. Дед любил его больше всех. Может, потому что видел в нём себя — молодого, любопытного, не умеющего принимать слово «нельзя». Может, потому что Алёша никогда не боялся задавать вопросы, даже те, на которые не было ответов.
— Дед! — Алексей держал старика за руку. Сухая кожа, выступающие вены, почти невесомые пальцы. — Ты меня слышишь?
Кравцов открыл глаза. Мутные, усталые — но живые. Узнал внука. Улыбнулся.
— Слышу, Алёшка… Слышу.
— Может, воды? Или позвать врача?
— Не надо, — старик покачал головой. — Сядь. Посиди со мной. Поговорим.
Алексей сел. Молчал. Ждал. Он знал деда: если хочет сказать что-то важное — скажет сам. Торопить нельзя.
Кравцов смотрел в потолок — белый, казённый, с трещиной в углу. Сколько таких потолков он видел за жизнь? В казармах, госпиталях, кабинетах… И вот — последний.
— Я должен тебе рассказать, — сказал он наконец. — Давно должен был. Всю жизнь молчал. Шестьдесят лет.
— О чём, дед?
Пауза. Долгая. Тяжёлая. Кравцов собирался с силами — физическими и душевными.
— О ночи, которая изменила всё. О том, что я видел. О том, что сделал.
И он начал рассказывать. Медленно, с паузами, иногда сбиваясь. Голос был слабым, но слова — чёткими.
— 14 сентября 1954 года… Ночное дежурство. Объект на радаре. Взлёт. Диск в небе — огромный, невозможный. Попытки контакта. Приказ стрелять… Я нажал на спуск, Алёша. Я сбил их.
Алексей слушал, не перебивая. Сначала подумал: бред умирающего. Но дед говорил слишком связно, слишком детально. Даты. Имена. Координаты. Такое не придумаешь.
— Их было шестеро. Не людей — существ. Прилетели из другой звёздной системы, чтобы предупредить нас.
— О чём предупредить?
— Об угрозе, — Кравцов закашлялся. Алексей дал ему воды. — Что-то движется через космос. Что-то огромное. Убивает звёзды, планеты, цивилизации… Идёт к нам.
— Дед, я знаю, как это звучит…
— Я бы сам не поверил, — старик слабо сжал руку внука, — но я видел, Алёша. Видел их корабль. Видел их тела. Видел послания — голограммы. Всё это правда.
Алексей молчал. Переваривал услышанное.
— Почему ты молчал шестьдесят лет?
— Потому что меня заставили. Подписка о неразглашении. Угрозы. Слежка. Каждый год приходил человек — проверял, не проболтался ли я.
Он усмехнулся.
— Я молчал, как приказано. А сейчас? Какая разница? Я умираю. Что они мне сделают — убьют быстрее?
Он снова закашлялся, потом прошептал:
— Но дело не в этом. Дело в том, что кто-то должен знать. Кто-то должен помнить. Они прилетели помочь, Алёша… Через световые годы. А мы их убили.
Алексей почувствовал, как к горлу подступает ком.
— И что мне с этим делать, дед?
— Не знаю, — Кравцов посмотрел на внука. В его глазах блестели слёзы. — Ты журналист. Ты умеешь искать правду. Может, найдёшь что-то. Может, другие свидетели ещё живы. Может, документы где-то сохранились.
Он потянулся к тумбочке, достал конверт — старый, пожелтевший.
— Здесь всё, что я помню. Имена. Даты. Места. Записал, пока мог. Возьми.
Алексей взял конверт. Тяжёлый. Много страниц.
— Дед, я…
— Не благодари, — Кравцов откинулся на подушку. — И не обещай ничего. Просто… просто знай. Теперь ты тоже носитель. Как я носил шестьдесят лет.
Он закрыл глаза. Дыхание стало тихим, ровным.
Через три часа Сергей Николаевич Кравцов умер. Тихо. Во сне. Ему было восемьдесят девять лет.
Пилот-истребитель. Полковник в отставке. Муж. Отец. Дед.
Человек, который нажал на спуск.
И который шестьдесят лет нёс эту тяжесть в одиночку.
***
Алексей Кравцов похоронил деда рядом с бабушкой на маленьком кладбище уральского городка. Пришли немногие: соседи, несколько ветеранов из местного совета, дальние родственники. Обычные похороны обычного старика.
Никто не знал, какую тайну он унёс с собой.
Или почти унёс.
Конверт лежал в кармане Алексея всю церемонию. Он чувствовал его тяжесть — не физическую, а другую. Тяжесть ответственности. Тяжесть знания.
Вечером, в гостиничном номере, он вскрыл конверт.
Двадцать три страницы убористым почерком. Карта с отметками: полигон, место падения, маршрут поисковой группы. Список имён:
Лебедев В.С.
Потапов А.П.
Соловьёв Н.И.
Зарубин И.Ф.
Малышев (инициалы неизвестны)
Соколов (инициалы неизвестны)
Схематичные рисунки: диск сбоку и сверху, кресло в центральном отсеке, силуэт существа. И описание голограмм:
1. Живая планета.
2. Мёртвая планета.
3. Чёрный объект.
4. След уничтоженных систем.
5. Траектория к Земле.
6. Солнце.
7. Погасшее Солнце.
Алексей читал до утра. Потом перечитывал. Потом сидел у окна и смотрел на рассвет.
Что делать с этим? Опубликовать? Его засмеют. Назовут сумасшедшим, фальсификатором, охотником за сенсациями. Никаких доказательств — только записки мёртвого старика, который, возможно, выжил из ума в последние дни.
Молчать, как дед молчал шестьдесят лет? Носить это в себе, просыпаться по ночам, видеть в кошмарах диск в звёздном небе?
Или… искать?
Алексей был журналистом. Хорошим журналистом. Он умел находить людей, которые не хотят быть найденными. Умел задавать вопросы, на которые не хотят отвечать. Умел складывать картину из разрозненных фрагментов.
Он начал искать.
Следующие месяцы превратились в одержимость.
Архивы. Базы данных. Старые газеты. Запросы в Минобороны — без ответа. Поездки в Астрахань, в район Баскунчака, на место, где когда-то был полигон «Ахтуба-7». Теперь там — пустырь, заросший полынью. Никаких следов.
Он нашёл внучку Лебедева — пожилую женщину в Петербурге. Она помнила деда: молчаливого, тревожного, с непонятными ночными кошмарами. Но о сентябре 1954 года не знала ничего.
Он нашёл сына Потапова — семидесятилетнего пенсионера под Москвой. Тот рассказал, что отец пил, не любил говорить о службе, и однажды, сильно напившись, сказал:
«Я видел то, чего не должен был видеть. И я буду молчать, пока не сдохну».
Больше — ничего.
Он нашёл упоминание о Соловьёве в списках сотрудников закрытого НИИ, расформированного в 1993 году. Архивы института до сих пор засекречены.
Везде — стены. Везде — молчание. Везде — следы системы, которая работала безупречно семьдесят лет.
Но Алексей не сдавался, потому что он помнил глаза деда в тот последний день. Помнил слёзы на морщинистых щеках.
Помнил слова:
«Они прилетели помочь… А мы их убили».
Если это правда — мир должен знать. Если это правда — человечество должно знать, что мы не одни. Что где-то в глубинах космоса были те, кто пытался нас спасти. И что мы, по незнанию или по страху, уничтожили посланников.
А ещё, если это правда, то послание остаётся в силе. Что-то движется к нам. Что-то огромное. Чёрное, убивающее звёзды. Что-то, от чего бежала цивилизация, способная путешествовать между мирами. Оно всё ещё там. В темноте космоса. На своём пути к нам.
Алексей Кравцов не знает, найдёт ли он доказательства. Не знает, поверят ли ему, если найдёт. Не знает, что делать, если всё это окажется правдой.
Но он знает одно. Он не будет молчать. Хватит молчания. Семьдесят лет — достаточно.
Пора говорить.