Северный Урал с присущей ему суровой щедростью он дарит истинную, звенящую тишину лишь тем, кто умеет слушать.
Это не отсутствие звука, а особое состояние мира, когда слышно, как оседает иней на ветвях и как дышит сама земля под многометровым слоем снега.
Сергей любил эту тишину. В свои сорок лет он давно понял простую истину: слова, произнесенные человеком, часто бывают лживыми, пустыми или лишними. А вот гул высоковольтных проводов на морозе никогда не обманет. По тону этого гула — от низкого, утробного рокота до тонкого, комариного звона — он мог определить натяжение, температуру металла и даже приближение бурана задолго до того, как барометр покажет падение давления.
Он работал электромонтером-верхолазом в линейной бригаде уже пятнадцать лет. Его мир состоял из геометрически выверенных стальных опор, уходящих в свинцовое небо, гирлянд керамических изоляторов, блестящих глазурью, и бесконечной, подавляющей белизны тайги.
В бригаде его уважали, но держались на расстоянии.
— Серёга — мужик правильный, но бирюк, — говорили мужики в курилке. — Ему с железяками проще, чем с бабами.
Они ошибались. Сергей не был замкнутым мизантропом. Он просто привык к высоте и тому особому сорту одиночества, которое настигает тебя на отметке в тридцать метров над землей. Там, наверху, где ледяной ветер, называемый здесь «хиус», выдувает из головы все мысли, проблемы, оставшиеся на земле, казались ничтожными. Неудавшаяся личная жизнь, развод, после которого жена забрала кота и уехала в Екатеринбург, пустая квартира с окнами на промзону, мелкие бытовые неурядицы — всё это превращалось в крошечные точки, невидимые с высоты птичьего полета.
Сегодняшний день отличался от рутины линейных обходов. Накануне над Главным Уральским хребтом прошел буран чудовищной силы. Старые кедры, пережившие века, трещали и ломались, как сухие спички. Ветер выворачивал корни, поднимая в воздух тонны снега и земли.
В 04:30 утра диспетчерская зафиксировала критическое падение напряжения и срабатывание защиты на отдаленном участке высоковольтной линии 110 кВ. Это был «глухой» квадрат — проклятое место в распадке двух гор, куда летом можно добраться только на гусеничном вездеходе, утопая в болотах, а зимой — на лыжах или мощном снегоходе, и то, если духи гор будут благосклонны.
Сергей ехал уже два часа. Он заглушил мотор снегохода «Ямаха», который до этого ревел раненым зверем, пробивая путь сквозь переметы. Сняв запотевшие защитные очки, он вытер лицо рукавицей.
Тишина ударила по ушам плотной ватной подушкой. Вокруг, насколько хватало глаз, простиралось безмолвное море снега, сияющее под холодным зимним солнцем так ярко, что больно было смотреть. Ели стояли, укутанные в тяжелые белые шубы, склонив верхушки под тяжестью зимнего убранства, словно молящиеся монахи. Воздух был настолько чистым, стерильным и морозным, что каждый вдох обжигал легкие, казался глотком ледяной ключевой воды с привкусом хвои.
Он достал бинокль и приложил к глазам. Линзы приблизили цель. Опора номер 412.
Именно она вызывала подозрения еще по показаниям приборов. Сергей нахмурился, вглядываясь в детали конструкции. То, что он увидел, категорически не укладывалось в привычную картину последствий стихии.
Опора не была сломана ветром. Металл не был скручен в узел, как это бывает при ураганах. Ферма накренилась под неестественным, пугающим углом, словно почва под одной из её четырех бетонных «ног» внезапно исчезла, растворилась. Тяжелые провода провисли опасной гирляндой. Нижняя фаза провисла настолько сильно, что почти касалась верхушек молодого ельника. Еще полметра — и произойдет замыкание на землю, дуга сожжет деревья, и вся ветка отключится.
— Странно... — прошептал Сергей, выдыхая густое облачко пара, которое тут же осело инеем на его усах. — Очень странно.
Он методично проверил снаряжение. Монтёрский пояс, когти-лазы (хотя на такую опору лезть сейчас — самоубийство), набор ключей, ремкомплект. На поясе висела тяжелая ракетница — обязательный атрибут в этих краях. Здесь, вдали от цивилизации, истинным хозяином все еще оставался зверь. Медведи-шатуны, волки, рыси — тайга жила по своим законам. Огнестрельного оружия Сергей не носил принципиально. Он верил в старую охотничью мудрость: тайга не любит агрессии. Если ты пришел с миром, уважением и страхом божьим, лес тебя не тронет. А если взял ствол — значит, ищешь крови, и лес ответит тем же.
Снегоход пришлось оставить у кромки леса. Дальше начинался непролазный бурелом, присыпанный обманчиво рыхлым снегом, в котором тяжелая машина увязнет в два счета, и вытаскивать её придется до весны. Сергей надел широкие охотничьи лыжи, подбитые камусом, и двинулся к опоре.
Подойдя ближе, он увидел причину крена и похолодел. Основание массивного бетонного фундамента было подмыто, обнажив арматуру. Но откуда здесь вода в тридцатиградусный мороз? Ручьи спят глубоко под землей. Присмотревшись, он понял: это не вода. Грунт был разрыт. Свежая, промерзшая земля была разбросана вокруг. Кто-то или что-то методично, с маниакальным упорством подкапывало опору. Но зачем? Это не имело смысла. Металлоломщики сюда не доберутся — техники нет, дорог нет. Да и крошить морозный бетон ради куска арматуры — безумие.
Внезапно спину между лопаток обожгло холодом. Это было не физическое прикосновение ветра, а нечто более древнее — инстинкт жертвы. Взгляд. Тяжелый, пристальный, разумный взгляд, от которого крошечные волоски на затылке встают дыбом.
Сергей замер. Он не стал делать резких движений. Медленно, очень плавно, он опустил правую руку на рукоять ракетницы, расстегнул кобуру и только потом обернулся.
Из-за огромного, вывороченного с корнем пня, чьи черные корни торчали как щупальца спрута, метрах в двадцати от него, вышла волчица.
Она была огромной. Крупнее любого волка, которого Сергею доводилось видеть в зоопарках или по телевизору. Черная, с благородным серебристым отливом на мощной холке, она казалась призраком этого леса, сотканным из тени и лунного света. Зверь стоял неподвижно, идеально вписываясь в пейзаж, и только желтые, цвета старого янтаря глаза внимательно, изучающе следили за человеком.
Сергей перестал дышать. Он знал: волки — звери стайные. Они редко выходят к людям в одиночку, тем более днем. Такое поведение означало либо бешенство, когда вирус сжигает мозг и страх исчезает, либо крайнюю степень отчаяния.
Но волчица не скалилась. Слюна не текла с клыков. Шерсть на её загривке лежала ровно. Она не прижимала уши и не рычала. В её позе, полной напряжения и грации, читалось нечто иное — ожидание.
И тут Сергей заметил деталь, которая заставила его сердце пропустить удар, а потом забиться где-то в горле. В зубах волчица держала не кусок мяса, не кость.
Это был ярко-красный предмет, чужеродный в этом черно-белом мире.
Детский валенок. Маленький, войлочный, с кустарно вышитой белой ниткой снежинкой на боку.
Мысли, как перепуганные птицы, заметались в голове Сергея.
*«Ребенок? Здесь? В сотне километров от ближайшего жилья? Это невозможно. Галлюцинация? Нет, валенок реален. Может, туристы? Но какие безумцы пойдут в такую глушь, в бурелом, с маленькими детьми зимой, сразу после урагана?»*
Волчица, убедившись, что человек её видит и осознает увиденное, сделала несколько шагов назад, не выпуская валенка из пасти. Она повернула массивную голову, словно приглашая следовать за собой, и тихо, коротко рыкнула. Это был не угрожающий рык, а призыв.
— Ты... зовешь меня? — спросил Сергей. Его голос прозвучал глухо, сипло в звенящем морозном воздухе.
Зверь снова отступил, оглядываясь через плечо.
Сергей посмотрел на накренившуюся опору, готовую рухнуть, потом на волчицу. Должностная инструкция была предельно ясна: немедленно доложить диспетчеру о критическом повреждении, оградить зону и ждать ремонтную бригаду с тяжелой техникой. Уходить с объекта запрещено.
Но маленький красный валенок в пасти дикого зверя перечеркивал все инструкции мира. Там, в лесу, могла быть беда, страшнее падения напряжения.
— Ладно, — сказал он, принимая решение. — Веди, серрая.
Он скинул лыжи — здесь, под густыми кронами, снег был плотным, наст держал человека. Волчица двигалась удивительно легко, не проваливаясь, словно плыла над сугробами. Сергей шел следом, с трудом переставляя ноги в тяжелых рабочих ботинках с металлическими носами, проклиная всё на свете, но не останавливаясь.
Они шли около километра, хотя Сергею показалось, что прошло несколько часов. Лес становился гуще, мрачнее. Ели смыкались кронами, создавая вечный полумрак. Здесь пахло прелой хвоей и тревогой. Волчица постоянно останавливалась, проверяя, идет ли за ней человек. В её поведении не было агрессии, только странная, почти человеческая настойчивость и мольба.
Наконец они вышли к небольшой ложбине, занесенной снегом. Волчица подбежала к большому сугробу у поваленной ветром березы и начала активно, яростно разгребать снег передними лапами, тихо поскуливая.
Сергей бросился к ней, забыв об усталости.
*«Только бы живой, Господи, только бы живой»,* — стучало в висках набатом. Воображение рисовало страшные картины: замерзший ребенок, потерявшийся, испуганный.
Упав на колени рядом с хищником, он начал разгребать жесткий снег руками в толстых перчатках.
Показалась ткань. Грубая, темная ткань ватной куртки. Слишком большая для ребенка.
Сергей откопал плечо, затем руку, затем голову.
Перед ним лежал взрослый мужчина. Лицо его было серым, землистым, губы посинели, превратившись в тонкую линию, на бровях и ресницах лежал густой иней.
Сергей узнал его почти сразу. Память на лица у него была профессиональная. Месяц назад ориентировки с этим угловатым лицом, глубоко посаженными глазами и шрамом над бровью висели на каждом столбе, в каждом магазине поселка, где базировалась их бригада.
Виктор Соловьев. Беглый заключенный. Осужден за нанесение тяжких телесных, повлекших смерть. Деталей Сергей не помнил, но слово "Убийца" на ориентировке врезалось в память.
Разочарование едкой желчью смешалось с облегчением — это не ребенок. Слава богу, не ребенок. Но тут же накатила липкая тревога. Перед ним был преступник, человек, которому нечего терять.
Сергей снял перчатку и приложил пальцы к сонной артерии на шее незнакомца. Пульс был. Слабый, нитевидный, с перебоями, но жизнь еще теплилась в этом теле. Мужчина находился в стадии глубокой гипотермии. На нем была надета старая, не по размеру большая ватная куртка — «телогрейка», какие носили геологи или лесники лет двадцать назад. Видимо, нашел какую-то заброшенную охотничью заимку и обчистил её.
Сергей уже потянулся к рации на груди, чтобы вызвать полицию и врачей (в каком порядке?), как вдруг рука «мертвеца» метнулась с неожиданной для его состояния скоростью.
В горло Сергея уперлось что-то холодное и острое.
Виктор открыл глаза. В них не было осмысленности, только животный, первобытный страх, адреналин загнанного зверя и мука.
— Не... подходи... менты... — прохрипел он. Зубы его выбивали дробь, слова давались с трудом.
— Убери нож, дурак, — спокойно, стараясь не провоцировать, сказал Сергей, не двигаясь. Он чувствовал острие лезвия на коже. — Ты замерз. Ты умираешь. Я не мент, я электрик. Помочь хочу.
Виктор попытался приподняться, но тело предало его. Мышцы, скованные холодом, отказали. Нож — старый, ржавый охотничий клинок с наборной ручкой — выпал из ослабевших, посиневших пальцев в снег. Беглец закашлялся, и этот кашель был страшным, глубоким, с булькающим звуком в груди.
Волчица, все это время сидевшая рядом и наблюдавшая, подошла к Виктору и лизнула его в небритую щеку широким горячим языком. Сергей внутренне сжался, ожидая, что зэк отшатнется или ударит зверя, но тот лишь слабо, вымученно улыбнулся и погрузил руку в густую шерсть на шее хищника.
— Чернышка... нашла... привела... — прошептал он с нежностью.
Ситуация была патовой. Беглый преступник, который не может идти. Дикий зверь, который, судя по всему, подчиняется этому преступнику как собака. И стремительно надвигающаяся полярная ночь.
— Встать сможешь? — спросил Сергей, первым делом поднимая нож и пряча его к себе в карман. Не как угрозу, а чтобы тот не поранился в бреду.
Виктор попытался пошевелить ногой и застонал сквозь стиснутые зубы. Звук был полон боли.
— Нога... кажется, сломана. Или вывих... Я упал... в овраг... когда буран начался.
Сергей откинул полу куртки и осмотрел его ногу. Голеностоп распух до размеров дыни, даже через грубый кирзовый сапог была видна деформация. О самостоятельной ходьбе не могло быть и речи.
— Я должен сдать тебя, — прямо сказал Сергей, глядя в глаза беглецу. — Ты понимаешь? У меня нет выбора.
Виктор посмотрел на него снизу вверх. В его глазах не было злобы, хитрости или агрессии. Только безмерная, вселенская усталость человека, который прошел через ад.
— Сдавай. Мне уже все равно. Тюрьма, могила... какая разница. Только... дай дойти. Помоги дойти. Мне нужно в Ивановку. Там дочь.
Ивановка была умирающей деревенькой за хребтом, километрах в пятнадцати отсюда по прямой, но через перевал — все тридцать.
— Зачем тебе к дочери? Ты же понимаешь, что там засада может быть? Тебя там первым делом ищут.
— У нее ангина. Осложнение... — Виктор говорил сбивчиво, глотая слова. — Жена письмо через адвоката передала... тайком. Просила прощения, что не уберегла. Врачи говорят — кризис. Сердце слабое. Я должен... увидеть. Лекарства я не донесу, у меня их нет, денег нет. Просто увидеть. Подержать за руку. Попрощаться, может... А потом пусть хоть стреляют.
Он полез за пазуху, дрожащей рукой разрывая слои одежды, и достал тот самый второй валенок. Маленький, красный, с такой же снежинкой.
— Гостинец нес. Второй Чернышка таскает, не отдавала, пока тебя не привела... Боялась, что я потеряю.
Сергей смотрел на этого человека. Грязный, заросший недельной щетиной, воняющий потом и костром, в чужой ворованной одежде, с безнадежно сломанной жизнью и клеймом убийцы. Но в его глазах горел такой чистый, такой яростный огонь отцовской любви, который Сергей не видел даже у самых благополучных отцов в городе.
— Вставай, — скомандовал Сергей, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Я не понесу тебя в Ивановку. Это далеко, мы оба там ляжем. Но и здесь замерзать не брошу. Дотащу до снегохода, там связь лучше, вызову вертолет МЧС. Врачи твоей ноге и твоей дочери нужнее, чем ей твой труп в сугробе. Понял?
Виктор кивнул. Спорить сил не было. Надежда, хоть и слабая, зажглась в его глазах.
Сергей подставил плечо. Путь назад превратился в кошмар наяву. Виктор был тяжелым, костлявым, а снег, казалось, стал еще глубже. Каждый шаг давался с боем. Нога Виктора цеплялась за корни, он стонал, но продолжал переставлять здоровую ногу.
Волчица шла следом, ступая след в след, словно тень. Иногда она забегала вперед, проверяя дорогу, и возвращалась, подталкивая Сергея холодным носом под колено, словно передавая свою звериную выносливость.
Через час погода, обманчиво ясная утром, начала портиться. Ветер, который утих на рассвете, вернулся с новой, удвоенной яростью. Небо затянуло тяжелыми свинцовыми тучами, скрывшими солнце. Пошел густой, липкий снег, залепляющий глаза. Видимость упала до нуля. Тайга превратилась в хаос из белых вихрей.
— Не дойдем... — прохрипел Виктор, повисая на Сергее всем весом. Его лицо было белым как мел. — Брось меня, комиссар... Ты дойдешь. У тебя лыжи есть... Я всё.
— Заткнись! — прорычал Сергей, перекрикивая вой ветра. — Я никого не бросаю. Работа такая! Держись, зараза!
Но в глубине души он понимал: зэк прав. До снегохода еще километра полтора по прямой, а по бурелому и в метель — все три. Если они продолжат идти, то выбьются из сил, заблудятся и замерзнут оба. Нужно было срочно искать укрытие. Переждать бурю.
Удача улыбнулась им. Они наткнулись на выворотень — огромную ель, упавшую корнями вверх. Сплетение корней и земли образовало естественный навес, пещеру, защищенную от ветра. Сергей практически втащил туда Виктора, усадил в нишу на лапник.
— Сиди здесь. Не спи! Слышишь? Не спать! Я за дровами.
Сергей работал быстро, четко, на автомате. Годы в тайге научили его разводить костер даже под водой. Он наломал сухого нижнего лапника для растопки, нашел сушину — мертвую сосну, стоящую неподалеку, которую смог завалить, навалившись всем весом. Через двадцать минут под защитой корней ели весело трещал смолистый огонь, разгоняя тьму и холод.
Живое тепло начало возвращать жизнь в окоченевшие тела. Сергей достал мятый термос с остатками сладкого крепкого чая и протянул крышку Виктору. Тот пил жадно, обжигаясь, давясь, проливая капли на грязную куртку.
— Спасибо... — тихо сказал он, возвращая пустую крышку.
Волчица бесшумно подошла к костру. Сергей напрягся, рука дернулась к поясу, но зверь спокойно обошел огонь. Она легла рядом с Виктором, свернувшись калачом, и положила огромную лобастую голову ему на колени. Виктор запустил пальцы в её густую шерсть, перебирая колтуны.
— Откуда она у тебя? — спросил Сергей. Любопытство пересилило профессиональную отстраненность и неприязнь.
— Я на лесоповале работал, еще до большого срока, на "химии", — начал рассказывать Виктор. Голос его стал ровнее, спокойнее. Он смотрел в огонь, вспоминая. — Бригада нашла логово. Волчат охотники перебили, премию хотели... А эту я успел спрятать за пазуху. Она совсем кроха была, слепая еще, пищала. Выкормил из пипетки сгущенкой, разведенной водой. Назвал Чернышкой. Она жила у меня в вагончике, под нарами, пока не выросла. Умная была, как человек. Потом начальство прознало, сказало убрать — зверь все-таки, опасно. Пришлось вывезти в лес и выпустить. Я камнями в неё кидал, чтобы ушла, сердце кровью обливалось... Я думал, она погибла или одичала. А она, видишь, помнит.
Виктор снова закашлялся, его лицо исказила гримаса боли от сломанной ноги.
— Когда я сбежал... я по лесу шел, наугад, просто на север. Думал, конец, замерзну. А она вышла на третьи сутки. Узнала. Стала вести меня, тропы показывать, где снег поменьше. Зайцев загоняла, еду приносила — сырое мясо, но я ел, жить хотелось. Грела ночью. Если бы не она, я бы еще неделю назад сдох в овраге.
Сергей слушал и смотрел на пляшущие языки пламени. История казалась сказкой, бредом сумасшедшего. Но вот она — живая волчица, грозный хищник, греющая своим телом беглого преступника.
— А валенки? — спросил Сергей.
— В охотничьем домике нашел. Старом, заброшенном, крыша провалилась. Там и куртку эту взял. Моя роба совсем прохудилась. Валенки на гвозде висели, новые почти, моль не тронула. Я подумал — Катюшке как раз будут. У нее ножка маленькая... Я ведь виноват перед ней, Серега. Я ведь мужика того... за дело ударил. Он пьяный был, к детям на площадке лез. Толканул я его, а он головой о поребрик... Не хотел я. А жизнь под откос. И Катюшка теперь там одна болеет.
Виктор замолчал, проваливаясь в полудрему. Жар от воспаления усиливался.
Сергей подбросил дров. Буря выла над их укрытием, словно стая голодных духов, требующих жертву. Но здесь, в круге света, было относительно спокойно. Сергей думал о своей жизни. О том, что у него нет никого, ради кого он бы пополз через тайгу со сломанной ногой. Никого, кто бы ждал его с ангиной или без. Его свобода вдруг показалась ему не даром, а проклятием — пустотой.
Внезапно волчица резко подняла голову. Её уши встали торчком, поворачиваясь как локаторы. Шерсть на загривке вздыбилась гребнем. Она издала низкий, вибрирующий рык, от которого у Сергея похолодело внутри. Этот звук был страшнее любого воя.
— Что там? — спросил он шепотом, хотя уже догадывался.
Сквозь вой ветра пробился другой звук. Тяжелый хруст ломаемых веток, сопение и глухое, утробное рычание, от которого дрожала земля.
В нос ударил резкий, тошнотворный запах гниющего мяса и псины.
Медведь.
И не просто медведь, который спит и видит сны. Шатун. Зверь, которого подняли из берлоги раньше времени, или который не смог залечь в спячку из-за голода или болезни. Самое страшное, что можно встретить в зимнем лесу. Голодный, злой, лишенный страха, безумный от бессонницы. Скорее всего, упавшая опора или вибрация проводов при коротком замыкании разбудили его, если берлога была неподалеку в том овраге, где копали землю. Так вот кто подрыл опору! Медведь строил или расширял берлогу прямо под фундаментом!
Виктор очнулся от забытья. Он увидел расширенные зрачки волчицы и понял все без слов.
— Уходи, — твердо сказал он Сергею. — Он на запах идет. На тепло. Оставь меня. Чернышка... она меня защитит, сколько сможет, отвлечет. А ты беги. У тебя лыжи. Спасайся.
Сергей посмотрел на Виктора, потом в темноту за кругом света, где уже загорались два красных, налитых кровью огонька.
— Ага, сейчас. Разбежался. Я сказал — не брошу.
У него не было оружия. Ракетница? Один заряд. Один шанс. Если промахнешься, или заряд уйдет в рикошет, или медведь просто не испугается боли — это конец. Нож? Против трехсоткилограммовой машины смерти — это зубочистка.
Огромная туша возникла из темноты, освещенная пляшущими отблесками костра. Медведь был ужасен. Худой, шкура висела клочьями, на боку виднелась старая рана, но мощи в нем было достаточно, чтобы разорвать легковушку. Он встал на задние лапы, возвышаясь над людьми как демон, и заревел. Рев перекрыл шум бури, заставив кровь застыть в жилах.
Волчица, не раздумывая ни секунды, бросилась вперед. Она была втрое меньше медведя, но ярости в ней было не меньше. Она превратилась в черную молнию, кружила вокруг гиганта, кусая его за сухожилия на задних лапах, пытаясь отвлечь внимание от людей. Медведь ревел, отмахивался от нее когтистыми лапами, как от назойливой мухи. Волчица была быстрой, но бой был неравным.
Один удар тяжелой лапы скользнул по её боку — раздался визг, Чернышка отлетела в снег, но тут же вскочила, хромая, и снова бросилась в атаку.
Долго так продолжаться не могло. Зверь прорвется.
Сергей лихорадочно оглядывался. Мозг работал в режиме сверхнагрузки. Что у него есть? Снег, ветки, термос, инструменты... Инструменты!
На поясе висел тяжелый моток толстого медного провода — переносное заземление, которое он снял с поврежденной опоры, чтобы заменить, но не успел бросить в снегоход.
Взгляд Сергея упал на провисающие провода ЛЭП над головой. Из-за накренившейся опоры нижняя фаза висела преступно, невероятно низко — метрах в четырех-пяти от земли, прямо над поляной перед их укрытием.
Снежный наст под медведем, подтаявший от жара костра и топтания, превратился в грязную лужу воды и мокрого снега. Идеальный проводник.
План родился мгновенно. Безумный, самоубийственный план электрика, который помнил законы физики лучше, чем молитвы.
— Виктор! — крикнул Сергей так, что связки чуть не лопнули. — Отзови собаку! Живо!!! Сейчас здесь будет ад!
— Чернышка! Ко мне! Назад! — заорал Виктор, превозмогая боль, понимая, что Сергей задумал что-то страшное.
Волчица, послушная голосу хозяина даже в пылу битвы, отскочила от медведя. Шатун, увидев, что путь к основной добыче свободен, опустился на четыре лапы и с утробным рыком двинулся к костру, разевая пасть.
Сергей уже действовал. Руки двигались быстрее мысли. Он раскрутил моток медного кабеля сечением 25 квадратов. На одном конце был тяжелый стальной винтовой зажим — «крокодил».
— Ну давай, физика, мать твою, не подведи... — прошептал он побелевшими губами.
Он вышел из-под навеса, встал в полный рост. Раскрутил конец с зажимом над головой, как лассо, и с силой швырнул его вверх, целясь в ближайший провисший фазный провод. Годы работы на высоте, глазомер и удача слились в этом броске.
Тяжелый зажим, звякнув, перехлестнулся через провод 110 киловольт и зацепился, повис, заискрив.
Теперь у Сергея в руках был смертельный поводок, соединенный с энергией целой электростанции.
Рукоять кабеля была изолирована толстой резиной, но Сергей знал: это защита условная при таком напряжении. Он не стал касаться токоведущей жилы. Он молился, чтобы изоляция выдержала на секунду.
Медведь был уже в пяти метрах. Он ступил в мокрую, чавкающую слякоть перед костром.
Сергей, держась за самый край изолированной части бухты, размахнулся и швырнул свободный, оголенный конец медного провода прямо в лужу под лапы зверя.
— ПОЛУЧАЙ!
Мир взорвался.
Ослепительная, нестерпимо яркая бело-голубая дуга разорвала полумрак леса. Она была ярче солнца, ярче тысячи сварочных аппаратов. Раздался звук, похожий на одновременный выстрел батареи гаубиц — сухой, трескучий грохот электрического разряда. Воздух мгновенно наполнился резким запахом озона и паленой шерсти.
Медведя не убило током мгновенно — он не коснулся провода телом. Но возникло так называемое «шаговое напряжение». Мощнейший электрический разряд, ударивший в мокрую землю, создал колоссальную разность потенциалов между передними и задними лапами зверя.
Кроме того, сама вспышка дуги сработала как светошумовая граната невероятной силы. Сноп искр и плазмы окатил шатуна.
Медведь подпрыгнул на месте, все его мышцы свело судорогой. Ослепленный, оглушенный, опаленный и перепуганный до смерти неведомой, божественной силой, он взвыл так, что у людей заложило уши. Инстинкт самосохранения, подавленный голодом, вернулся стократно. Решив, что здесь обитает не добыча, а сам Громовой Демон тайги, медведь развернулся, не разбирая дороги, и, ломая кусты как танк, в панике бросился прочь, в спасительную чащу.
Сработала автоматическая защита на подстанции. Линия отключилась. Дуга погасла.
Сергей выронил кабель, который дымился. Руки тряслись мелкой дрожью, колени подогнулись. Он осел в снег. Перед глазами плясали фиолетовые круги.
Тишина вернулась. Оглушительная, звенящая тишина, нарушаемая только треском костра и тяжелым, хриплым дыханием двух людей.
Волчица осторожно подошла к лежащему на снегу проводу, понюхала воздух, пахнущий грозой, и чихнула. Потом, хромая на заднюю лапу, вернулась к Виктору и снова легла рядом, дрожа всем телом.
Буря стихла к рассвету так же внезапно, как и началась. Небо расчистилось, стало высоким и прозрачно-синим. Первые лучи солнца окрасили верхушки елей и нетронутый снег в нежно-розовый цвет. Мир казался новорожденным.
Сергей не спал всю ночь, поддерживая огонь и проверяя состояние Виктора. Тот то приходил в себя, то проваливался в горячечный бред, звал Катю, просил прощения.
Около восьми утра послышался нарастающий ритмичный гул. Самый прекрасный звук на свете.
— Слышишь? Витя, слышишь? — Сергей потряс Виктора за плечо. — Вертушка! Наши!
Он выполз из-под ели, достал ракетницу и выстрелил в зенит. Яркая красная звезда, оставляя дымный шлейф, повисла над лесом, указывая путь.
Через десять минут оранжево-синий Ми-8 МЧС завис над поляной, поднимая вихри снежной пыли. Спустились спасатели с носилками и врач с чемоданом.
Когда Виктора грузили на носилки, возникла проблема. Волчица, до этого смирная, встала в боевую стойку. Она не подпускала людей в форме, скалилась, закрывая собой хозяина. Шерсть дыбом, в глазах — решимость умереть, но не отдать.
— Не стреляйте! — истошно крикнул Сергей бойцу СОБРа, который уже вскинул автомат, прицеливаясь в зверя. — Это его собака! Она ручная! Она не тронет!
Виктор, собрав последние крохи сил, приподнял голову с носилок. Он снял перчатку и погладил оскаленную морду зверя.
— Иди, Чернышка... Иди, девочка. Ты молодец. Всё хорошо. Иди... домой.
Он указал слабой рукой в сторону леса, но не в чащу, а туда, где за перевалом лежала деревня Ивановка.
Волчица посмотрела на него долгим, умным, почти человеческим взглядом. Она всё поняла. Хозяина уносят «железные птицы», ей туда нельзя. Их пути здесь расходятся. Она лизнула его руку в последний раз — прощальный поцелуй — и отскочила в сторону.
Вертолет начал подъем. Сергей прижался лбом к холодному стеклу иллюминатора. Внизу, на ослепительно белом снегу, сидела одинокая черная точка. Потом она сорвалась с места. Волчица побежала. Не в глубь дикой тайги, а по просеке, ведущей к Ивановке. Она бежала выполнять последний приказ.
Прошел месяц.
Сергей вернулся к работе через неделю. Руководство пожурило за самодеятельность с кабелем и нарушение техники безопасности (бросок заземления на фазу без штанги!), но, узнав детали и получив официальный отчет от МЧС о чудесном спасении человека в условиях ЧС, решило замять дело. Сергею выписали премию «за проявленную бдительность и профессионализм».
Историю о беглом зэке и волке обсуждали во всех курилках области долго. Виктора подлечили в тюремной больнице. Суд состоялся быстро. Ему добавили срок за побег, закон есть закон. Но, как говорили, судья учел исключительные обстоятельства — попытку спасти умирающего ребенка, добровольную (де-факто) сдачу и помощь следствию. Добавили по минимуму, год.
Однажды, в свой выходной, Сергей сел в машину и поехал в Ивановку. Он не знал зачем. Просто тянуло. Сердце требовало завершения истории.
Он легко нашел дом Соловьевых. Старый, но крепкий пятистенок с резными наличниками. Дым шел из трубы ровно, мирно. На крыльце сидела молодая женщина с уставшим, но добрым лицом, и неумело колола дрова. Рядом бегала девочка лет семи, худенькая, бледная после болезни, в яркой курточке и... тех самых красных валенках с вышитой снежинкой.
Сергей остановился у калитки, чувствуя, как перехватывает дыхание.
— Добрый день, — сказал он, снимая шапку.
Женщина подняла голову, отирая лоб тыльной стороной ладони. В её глазах мелькнуло узнавание — видимо, Виктор писал ей подробные письма или рассказывал на свидании о спасителе.
— Здравствуйте... Вы Сергей? Тот самый электрик?
— Да. Просто мимо проезжал... Решил проведать.
— Проходите. Пожалуйста, проходите! Чай пить будем. С малиной.
Её звали Анастасия. За чаем, в теплом доме, пахнущем выпечкой и дровами, она рассказала то, чего Сергей не знал и что заставило его поверить в чудеса.
— В ту неделю, когда Витя сбежал... Кате было очень плохо. Температура сорок, бредила, задыхалась. Скорая не могла проехать из-за снегопадов, дорогу замело наглухо. Фельдшер местный руками разводил. Я молилась Богородице день и ночь. И знаете... вдруг ночью, в самый пик бури, собака залаяла во дворе. Чужая. Огромная, черная как уголь. Я в окно глянула — испугалась до смерти. Она легла прямо на крыльце, свернулась клубком у двери и не уходила. Соседи боялись подходить, думали — волк, хотели за ружьем бежать. А я не дала. Чувствовала что-то. Она лежала и смотрела на окна детской. И как она пришла — Кате к утру лучше стало. Жар спал, дыхание выровнялось. Кризис миновал. А утром, когда ваш вертолет пролетел над деревней, собака встала, посмотрела на небо и ушла. Только следы остались у порога. Огромные, волчьи.
Сергей улыбнулся, глядя в окно на лес.
— Она выполнила приказ. Охраняла.
Он стал приезжать к ним. Сначала раз в месяц, привозил гостинцы, помогал по хозяйству — мужские руки в деревенском доме всегда нужны. Крышу поправил, дров наколол на зиму. С Катей они подружились быстро. Девочка, чувствуя его спокойную силу, показывала ему свои рисунки.
А на том месте в лесу, на 112-м километре ЛЭП, где была повреждена опора, Сергей завел странную традицию. Каждый раз, проверяя линию, он оставлял у поваленного дерева, под корнями которого они прятались от медведя, банку хорошей говяжьей тушенки. Открытую.
И каждый раз, возвращаясь через неделю, находил банку пустой, вылизанной до блеска.
Но однажды, спустя полгода, ранней осенью, рядом с пустой банкой он нашел нечто иное.
Клочок бумаги из школьной тетради в клетку, придавленный тяжелым камнем, чтобы не унесло ветром. Бумага пожелтела от влаги, но рисунок сохранился.
На бумаге неумелой детской рукой цветными карандашами был нарисован высокий человек в оранжевой каске, рядом — большой черный зверь с желтыми глазами, а над ними — огромное, улыбающееся солнце.
Рисунок этот Катя потеряла где-то во дворе или в лесу на прогулке, а может, волчица сама выкрала его с крыльца. Но она принесла его сюда. Как знак. Как ответ. Как весточку о том, что связь не прервалась.
Сергей стоял посреди огромной, золотой осенней тайги, держал в грубых руках этот листок, и чувствовал, как внутри, в той части души, где раньше выл холодный ветер одиночества и скрежетал металл, разливается живое тепло.
Он бережно спрятал рисунок в нагрудный карман спецовки, ближе к сердцу, поправил лямку рюкзака и пошел к вездеходу. Дома, в Ивановке, его ждали к ужину. Настя обещала пироги.
А из густого орешника, невидимая, но присутствующая, за ним наблюдала пара янтарных глаз. Хранительница тайги знала: её миссия выполнена. Её люди теперь в безопасности. У них появился новый защитник. И теперь она, Чернышка, могла уйти глубоко в лес, к своим диким собратьям, чтобы остаться легендой, которую будут рассказывать детям долгими зимними вечерами под гул проводов.