14 сентября 1954 года. 2 часа 33 минуты ночи. Астраханская область. Секретный полигон «Ахтуба-7». Советский лётчик-истребитель получает приказ на перехват неопознанного объекта. Объект движется со скоростью, невозможной для любой техники того времени. Он меняет направление под прямым углом, зависает в воздухе, нарушая все законы физики.
Пилот выполняет приказ, даёт предупредительную очередь из авиапушки — и объект падает. Через три часа поисковая группа находит его в солончаках под Баскунчаком. Металлический диск диаметром 48 метров. Внутри — шесть тел. Не людей. Существ с серой кожей, огромными глазами и четырьмя пальцами на руках. Один из них ещё жив.
Умирая, он активирует устройство. И это устройство показывает послание. Послание, от которого кровь стынет в жилах. Эта история была засекречена на 70 лет. Пилот, сбивший объект, прожил всю жизнь с этой тайной и умер, так и не рассказав правду. Офицеры поисковой группы были разбросаны по всему Союзу. Учёные, изучавшие корабль, исчезали один за другим. Но кое-что просочилось — через внуков, через случайно уцелевшие документы, через людей, которые решили заговорить перед смертью.
Эта история собиралась по крупицам несколько месяцев. То, что вы сейчас услышите, возможно, самая важная тайна XX века. Тайна о том, что мы не одни во Вселенной. И о том, что нам пытались передать те, кто прилетел к нам из глубин космоса.
Алексей Михайлович Воронцов родился 12 марта 1925 года в Саратове в семье железнодорожника. Обычное советское детство: школа, пионерия, комсомол. Мечта о небе появилась в тринадцать лет, когда над их городом пролетел агитационный самолёт, разбрасывая листовки. Алёша стоял на пыльной улице, задрав голову, и смотрел, как серебристая машина рисует круги в синем небе. В тот момент он понял: хочу туда, хочу летать.
В 1942 году, в семнадцать лет, он поступил в Качинское авиационное училище. Шла война, лётчиков не хватало, учили ускоренно. Через год — первый самостоятельный вылет, через полтора — фронт. Воронцов воевал недолго, попал на Второй Белорусский фронт в самом конце, в 1945 году. Успел сделать двадцать три боевых вылета, сбил два немецких самолёта — «Мессершмитт» и «Фокке-Вульф». Получил орден Красной Звезды.
Война закончилась, а служба — нет. После победы его оставили в армии. Переучивался на реактивные истребители: сначала МиГ-9, потом МиГ-15, потом МиГ-17. Новая техника, новые скорости, новые возможности. Воронцов был хорошим пилотом — не гением, но надёжным. Из тех, кто выполняет приказы без лишних вопросов и всегда возвращается на базу.
К 1954 году ему было двадцать девять лет. Капитан. Восемьсот сорок семь часов налёта. Женат, двое детей: дочь пяти лет и сын трёх. Жена Елена работала медсестрой в военном госпитале. Жили в гарнизоне под Астраханью, в маленькой двухкомнатной квартире с видом на степь. Обычная советская семья, обычная советская жизнь.
Он любил свою работу. Любил ощущение, когда форсаж вдавливает тебя в кресло. Любил высоту, где небо становится тёмно-синим, почти чёрным. Любил звёзды, которые на десяти тысячах метров кажутся ближе и ярче, чем на Земле. Но больше всего он любил возвращаться домой: когда Елена встречала его у двери, когда дети бросались обниматься, когда за ужином дочка рассказывала, что нарисовала в детском саду. Простые вещи, обычные вещи — но именно ради них стоило жить.
13 сентября 1954 года, за день до того, как его жизнь изменится навсегда, Воронцов вернулся домой раньше обычного. Полётов не было — техническое обслуживание машин. Елена удивилась, обрадовалась. Дети ещё не спали. Они сидели на кухне, пили чай. Алёша-младший залез к отцу на колени. Светлана показывала рисунки: кривоватые домики, солнце с лучами-палочками, самолёт, похожий на птицу.
— Это ты, папа! — гордо объявила она. — Летишь!
Воронцов улыбнулся, погладил дочь по голове.
— Красиво, Светочка! Очень красиво!
Елена смотрела на них с любовью и тревогой. Она всегда тревожилась, когда муж летал. Каждый раз провожала его на аэродром с тяжёлым сердцем, каждый раз встречала с облегчением.
— Завтра дежурство? — спросила она.
— Да, ночное. Вернусь к обеду.
Она кивнула. Привыкла. Жёны военных лётчиков привыкают ко всему: к ночным дежурствам, к внезапным вызовам, к известиям, от которых земля уходит из-под ног. Елена была сильной женщиной. Она справлялась.
Той ночью, укладывая детей, Воронцов почему-то задержался в дверях детской. Стоял и смотрел на них: на сына, который уже сопел носом, на дочь, которая ещё возилась под одеялом. Маленькие, тёплые, беззащитные. Его дети. Что-то кольнуло в груди.
Предчувствия? Он не верил в такие вещи. Советский офицер, материалист, атеист. Какие предчувствия? И всё же…
— Спокойной ночи, — прошептал он и закрыл дверь.
Через восемь часов он будет лететь на перехват объекта, которого не должно существовать. Через девять — нажмёт на спуск. Через десять — узнает, что мир устроен совсем не так, как он думал. Но пока он ещё не знал. Пока он лёг в кровать рядом с женой, обнял её, закрыл глаза. Последняя спокойная ночь в его жизни.
Полигон «Ахтуба-7» располагался в шестидесяти километрах к северо-западу от Астрахани, посреди бескрайней степи. Официально — объект Министерства обороны для испытания ракетного вооружения. Неофициально — место, где происходили вещи, о которых не писали в газетах.
Ночь 14 сентября была тёплой и безветренной, температура — плюс девятнадцать. Небо чистое, ни облачка. Звёзды рассыпаны так густо, что Млечный Путь казался светящейся рекой, текущей через всё небо от горизонта до горизонта.
Старший лейтенант Григорий Петрович Морозов сидел в душной комнате радиолокационной станции РУС-2 и боролся со сном. Ему было тридцать восемь лет. Он служил на полигоне уже шесть лет и давно привык к монотонности ночных дежурств. Экран радара светился зеленоватым светом. Развертка медленно ползла по кругу, рисуя пустой сектор неба. Рядом на столе стояла алюминиевая кружка с остывшим чаем. Морозов иногда подносил её к губам, делал глоток, морщился от горечи. Чай заварили ещё вечером. К ночи он превратился в едва тёплую коричневую жижу.
В 2 часа 15 минут ничего не предвещало беды. Обычная ночь, обычное дежурство. Рядовой Семёнов, второй оператор, клевал носом на соседнем стуле. Морозов не делал ему замечания — всё равно смотреть не на что.
2 часа 27 минут. Экран по-прежнему пуст.
2 часа 31 минута. Морозов зевнул, потер глаза.
2 часа 33 минуты.
Сначала это был просто блик — маленькая светящаяся точка на краю сектора обзора, на расстоянии около восьмидесяти километров. Морозов не сразу обратил внимание. Помехи случались: отражение от облака, стая птиц, атмосферные аномалии. Но точка не исчезла. Она двигалась.
Морозов выпрямился на стуле, подался вперёд, прищурился. Рука машинально потянулась к карандашу — фиксировать параметры. Высота — 9800 метров. Азимут — 217 градусов. Скорость… Он сделал быстрый расчёт, сверяясь с метками на экране и секундомером на столе: 400 километров в час. Потом 300. Потом резкий скачок — 1200.
Морозов моргнул. Проверил расчёт. Ошибся? Нет. Цифры сходились. Объект только что ускорился втрое за несколько секунд.
— Проснись, смотри на экран! — толкнул он Семёнова локтем.
Рядовой встрепенулся, уставился на зелёное свечение.
— Что это?
— Не знаю. Проверь аппаратуру.
Семёнов защёлкал тумблерами, проверяя калибровку. Всё в норме. Никаких сбоев. Объект на экране — реальный.
А объект продолжал творить невозможное: две тысячи километров в час, потом резкое торможение до пятисот, потом разворот — не плавный, как у самолёта, а мгновенный, под прямым углом. Как будто законы инерции для него не существовали.
— Товарищ старший лейтенант, — голос Семёнова дрожал, — это что?
Морозов не ответил. Он лихорадочно записывал данные: время, координаты, скорость, высоту. Руки тряслись. Цифры выходили кривыми, но он продолжал писать — документировать, как положено.
Ни один известный самолёт в мире не мог так маневрировать — ни советский, ни американский. Морозов знал характеристики всех машин. Это была его работа. Новейший американский F-86 Sabre развивал максимум 1100 км/ч и не мог менять направление без широкой дуги разворота. МиГ-17, на котором летал Воронцов, был быстрее — до 1145, но тоже подчинялся физике. Этот объект физике не подчинялся.
В 2 часа 41 минуту Морозов схватил телефон — красный аппарат, прямая линия с командным пунктом.
Дежурный по полигону, полковник Дмитрий Сергеевич Кузнецов, ответил после третьего гудка. Голос хриплый, сонный — явно разбудили.
— Кузнецов!
— Товарищ полковник, старший лейтенант Морозов, радиолокационная станция. На экране неопознанный объект, высота около десяти тысяч. Поведение… — он запнулся, подбирая слова, — поведение нестандартное. Скорость и маневренность за пределами возможного для любой известной техники.
Пауза. Морозов слышал, как на том конце скрипнула кровать. Потом голос Кузнецова, уже бодрый, напряжённый:
— Уверен в показаниях аппаратуры?
— Проверил дважды. Это не помеха. Объект реальный.
— Координаты?
Морозов продиктовал. Снова пауза. Потом:
— Объявляю готовность номер один. Поднимаем истребитель.
Трубка легла на рычаг. Морозов посмотрел на экран. Объект всё ещё там — яркая точка, медленно дрейфующая над степью. Как будто ждал чего-то. Или кого-то.
Рядовой Семёнов перекрестился — быстро, воровато, думая, что старший лейтенант не видит. Морозов видел — и не сделал замечания, потому что сам впервые за много лет пожалел, что не умеет молиться.
Сирена разорвала тишину в 2 часа 44 минуты. Воронцов вскочил с койки в офицерской комнате отдыха раньше, чем осознал, что проснулся. Тело действовало на автомате — годы тренировок. Ноги в сапоги, руки в рукава комбинезона, шлем под мышку, бегом к выходу.
В коридоре столкнулся с техником Орловым — молодым парнем, двадцати двух лет, вечно взъерошенным.
— Что? — крикнул Воронцов на бегу.
— Перехват! Объект в зоне! Ваш борт готовят!
Ночной воздух ударил в лицо — тёплый, пахнущий полынью и авиационным керосином. Прожекторы заливали лётное поле белым светом. У крайнего капонира техники уже суетились вокруг его МиГ-17.
Воронцов подбежал, быстро осмотрел машину — привычка, въевшаяся в подкорку. Всё в норме: топливо — полный бак, вооружение — две пушки НР-23, боекомплект — сто шестьдесят снарядов.
— Готов! — крикнул старший техник.
Воронцов кивнул, залез в кабину, пристегнулся. Привязные ремни врезались в плечи. Надел шлем, подключил кислород, щёлкнул тумблером радио.
— Земля, триста восемьдесят пять, к взлёту готов.
В наушниках зашипело, потом — голос диспетчера:
— Триста восемьдесят пять, взлёт разрешаю. Курс двести семнадцать, набор высоты до десяти тысяч. Цель на удалении шестьдесят два километра, азимут двести двадцать. Задача — визуальный контакт, идентификация. При отказе подчиняться — принуждение к посадке.
— Понял, триста восемьдесят пять.
Он запустил двигатель. Турбина взвыла, набирая обороты. Приборы ожили. Стрелки дрогнули, поползли по шкалам. Всё штатно. Всё как всегда. Только сердце билось чаще обычного. Почему? Обычный перехват. Он делал это десятки раз: заблудившиеся гражданские борта, учебные цели, иногда самолёты-разведчики, которые проверяли советскую ПВО на прочность.
Но что-то было не так. Он чувствовал это, хотя не мог объяснить.
МиГ выкатился на полосу. Воронцов дал газ. Машина рванула вперёд, прижимая пилота к креслу. Скорость росла: сто, двести, двести пятьдесят. Толчок. Колёса оторвались от бетона. Он летел.
Земля ушла вниз, огни полигона превратились в россыпь светлячков, потом исчезли совсем. Внизу — темнота степи, вверху — звёзды. Миллионы звёзд. Яркие, близкие, холодные.
Воронцов набирал высоту: три тысячи, пять, семь. Уши закладывало от перепада давления. Он привычно сглатывал. Десять тысяч метров. Выровнялся.
— Земля, триста восемьдесят пять, на эшелоне. Курс двести двадцать.
— Триста восемьдесят пять, принял. Цель на одиннадцать часов. Дистанция двадцать три километра. Высота десять двести. Сближайтесь.
Он всматривался в темноту неба. Сначала не видел ничего, только звёзды. Потом заметил — свечение. Не огни самолёта: те мигают красные и зелёные по бортам и на хвосте. Это было другое — мягкая, ровная, серебристая дымка, как будто кусок Луны отломился и завис в воздухе.
— Земля, триста восемьдесят пять. Вижу цель визуально. Сближаюсь.
С каждой секундой объект становился отчётливее. И с каждой секундой в груди Воронцова нарастало чувство, которое он потом не мог описать словами. Не страх — он знал, что такое страх, испытывал его в бою. Не удивление — он видел много странного за годы службы. Это было что-то другое. Глубже. Древнее. Как будто часть его мозга, та, что досталась от далёких предков, от существ, которые прятались в пещерах от хищников, — эта часть кричала: «Беги! Это не для тебя. Это слишком большое».
Но он не побежал. Он был советским офицером. Он выполнял приказ.
Дистанция — десять километров. Пять. Три. Два. И вот он увидел: диск. Огромный металлический диск, парящий в воздухе на высоте десяти тысяч метров над астраханской степью. Диаметр — метров сорок, может, пятьдесят. Корпус тёмно-серый с металлическим отблеском, который ловил свет звёзд. Поверхность негладкая — видны какие-то линии, панели, рельеф. Структура. Как у машины, как у механизма.
Никаких крыльев. Никаких винтов. Никаких сопел. Ничего, что объясняло бы, как эта штука держится в воздухе. По нижней кромке диска шла полоса иллюминаторов — или того, что выглядело как иллюминаторы. Они светились тем самым серебристым светом: мягким, холодным, нечеловеческим.
Воронцов облизнул пересохшие губы. Руки на штурвале вспотели.
— Земля… — голос вышел хриплым. Он откашлялся. — Земля, триста восемьдесят пять. Визуальный контакт установлен. Объект — дискообразной формы. Диаметр примерно пятьдесят метров. Опознавательных знаков нет. Способ движения не определяется. Зависает на месте.
Пауза в эфире была долгой. Он представил, как там, на земле, в командном пункте люди переглядываются, не веря своим ушам. Потом — голос диспетчера, напряжённый, но ровный:
— Триста восемьдесят пять, подтвердите: дискообразный объект?
— Подтверждаю. Дискообразный. Диаметр около пятидесяти метров. Конструкция неизвестная. Не похож ни на что виденное ранее.
Снова пауза.
— Триста восемьдесят пять, попытайтесь установить радиоконтакт. Международная аварийная частота.
Воронцов переключил радио, набрал воздуха в лёгкие.
— Неопознанный воздушный объект, вы находитесь в закрытом воздушном пространстве Советского Союза. Идентифицируйте себя и следуйте за мной на посадку. Повторяю…
Тишина. Диск не отвечал. Он просто висел в воздухе — огромный, тёмный, молчаливый. Как будто ждал.
Воронцов сделал круг вокруг объекта, держась на расстоянии около километра. МиГ слушался идеально — послушная, надёжная машина. Но пилот чувствовал себя так, будто управляет детской игрушкой рядом с чем-то непостижимо огромным.
Диск медленно поворачивался, следя за истребителем. Или это казалось? Воронцов не мог понять. У объекта не было очевидного переда или зада — просто диск, симметричный, идеальный. Но что-то в его движении создавало ощущение внимания. Как будто эта штука смотрела на него.
— Земля, триста восемьдесят пять. Объект не реагирует на радиовызовы. Никакой реакции. Жду указаний.
Пауза. Потом голос — уже не диспетчера. Другой. Старше. Твёрже. Полковник Кузнецов вышел на связь лично.
— Триста восемьдесят пять, попробуйте световые сигналы. Включите посадочные фары. Мигните несколько раз — универсальный сигнал: «Следуй за мной».
— Понял. Выполняю.
Воронцов щёлкнул тумблером. Мощные посадочные фары вспыхнули, разрезая темноту. Он мигнул ими: три коротких, три длинных, снова три коротких. Потом ещё раз. И ещё.
Диск не двигался. А потом двинулся — резко, мгновенно, без разгона, без инерции. Просто сорвался с места и рванул в сторону. Воронцов вздрогнул, рефлекторно дёрнул штурвал. Объект пронёсся мимо него, в двухстах метрах, не больше, и завис снова — уже в другой точке неба.
Скорость этого манёвра была… Воронцов не мог подобрать слов. Он видел реактивные самолёты на форсаже. Он сам летал на форсаже. Это было несопоставимо. Объект двигался так, будто воздух, инерция, гравитация — всё это было для него необязательным.
— Земля! — голос Воронцова дрогнул. — Объект совершил манёвр. Скорость не могу оценить — выше всего, что я видел. Сейчас снова неподвижен.
— Триста восемьдесят пять, оставайтесь на дистанции. Наблюдайте.
Воронцов наблюдал. Следующие несколько минут диск словно демонстрировал возможности: рывок влево — мгновенная остановка; рывок вправо — снова стоп; вертикальный подъём на тысячу метров за считанные секунды; спуск; петля; зигзаг. Каждый манёвр должен был убить пилота, если бы внутри был пилот. Перегрузки в двадцать, тридцать, может быть, пятьдесят g. Человеческое тело превратилось бы в кровавую кашу. Но диск двигался легко, играючи — как будто показывал: «Смотри, что я могу. А ты?»
Воронцов чувствовал себя муравьём перед слоном. Нет, хуже — муравьём перед бульдозером. Чем-то настолько маленьким и незначительным, что его можно раздавить, не заметив.
И всё же он был советским офицером. У него был приказ.
— Земля, триста восемьдесят пять. Объект игнорирует все попытки контакта. Демонстрирует манёвры, невозможные для любой известной техники. Жду дальнейших указаний.
Пауза была долгой. Воронцов представлял, что происходит на земле: офицеры совещаются, звонят в Москву, ждут приказа сверху — решают судьбу. Его судьбу и судьбу этой… этой штуки.
Потом — голос Кузнецова. Жёсткий, без колебаний:
— Триста восемьдесят пять, объект не реагирует на команды и демонстрирует враждебное поведение. Разрешаю предупредительный огонь. Повторяю: предупредительный огонь — мимо цели. Дать понять, что мы вооружены и готовы применить силу.
Сердце Воронцова пропустило удар.
— Понял. Предупредительный огонь.
Он выровнял машину, вывел МиГ на боевой курс — параллельно диску, чуть ниже. Прицел лёг на точку в пятидесяти метрах от объекта. Промахнуться невозможно. Он и не собирался попадать. Пока не собирался.
Пальцы легли на гашетку — указательный правой руки. Сколько раз он нажимал эту кнопку? На учениях — сотни. В бою — дважды. Оба раза — по врагам, по людям. Это — не люди. Он не знал, что это, но точно не люди.
— Земля, триста восемьдесят пять. Открываю предупредительный огонь.
Короткая очередь. Пушка НР-23 выплюнула снаряды — пять, шесть штук. Трассеры прочертили огненные линии в ночном небе, прошли в сорока метрах от диска, ушли в темноту. Предупреждение — ясное, недвусмысленное.
Диск замер. Полностью. Абсолютно. Как будто выключили движение. Как будто само время остановилось вокруг этого объекта.
Секунда. Две. Три. Воронцов не дышал. Четыре. Пять. Шесть. Семь.
Тишина в эфире. Тишина в небе. Только гул двигателя МиГа — единственный звук во всей Вселенной.
А потом диск ответил. Вспышка. Не огонь, не взрыв — что-то другое. Свет. Яркий, ослепительный, синевато-белый. Он вырвался из нижней части диска — короткий импульс, длившийся долю секунды.
Воронцов инстинктивно зажмурился, отвёрнул голову. Даже сквозь закрытые веки свет был нестерпимым — как будто Солнце вспыхнуло прямо перед лицом. А потом — темнота. Обычная ночная темнота.
Он открыл глаза, моргнул, пытаясь восстановить зрение. Перед глазами плыли цветные пятна, но он видел главное: диск всё ещё там. Неподвижный. Молчаливый.
— Земля… — голос был хриплым. — Объект произвёл какой-то разряд. Световой импульс. Повреждений не имею. Повторяю: повреждений не имею.
— Триста восемьдесят пять, вас понял, — голос Кузнецова был напряжённым. — Как вы себя чувствуете?
— Нормально. Зрение восстанавливается. Машина в порядке.
Пауза. Воронцов слышал приглушённые голоса на заднем плане. На земле шло совещание. Потом Кузнецов снова:
— Триста восемьдесят пять, расцениваем действия объекта как враждебные. Разрешаю огонь на поражение. Повторяю: огонь на поражение.
Время остановилось. Огонь на поражение. Сбить, уничтожить эту штуку.
Воронцов посмотрел на диск — огромный, тёмный, чужой. Что там внутри? Машина? Живые существа? Враги? Или…
Он был солдатом. Он выполнял приказы. Всю жизнь выполнял приказы. Не думать, не сомневаться, выполнять. Так его учили. Так он жил.
— Понял, — сказал он. — Огонь на поражение.
Он развернул МиГ, зашёл на боевой курс — теперь уже настоящий, с прицелом на центр объекта. Диск был большой, промахнуться сложно. Пушки НР-23 пробивали броню танков. Что они сделают с этой… с этим…
Палец на гашетке. Прицел на цели. Воронцов нажал.
Длинная очередь. Двадцать снарядов. Тридцать. Сорок. Грохот пушек. Отдача. Запах сгоревшего пороха в кабине. Трассеры летели к диску — огненный рой, смертельный дождь.
Снаряды попали в цель. Он видел вспышки на корпусе — там, где калибр 23 мм врезался в чужой металл. Искры. Разрывы. Пробоины.
Диск вздрогнул — впервые за всё время. Движение, которое выглядело непроизвольным: не манёвр, не демонстрация — реакция. Как будто боль. Как будто удивление.
А потом свечение иллюминаторов замигало. Ровный серебристый свет стал прерывистым. Мигнул раз, другой, третий. Потускнел. Снова вспыхнул, но уже слабее.
— Земля! — крикнул Воронцов. — Попадание! Объект повреждён! Теряет… Что-то теряет!
Диск накренился — медленно, как будто нехотя. Край опустился вниз, и вся конструкция начала снижаться. Не падать — именно снижаться. Контролируемо. Как самолёт, который пытается дотянуть до полосы на отказавших двигателях.
— Объект снижается. Высота девять тысяч… Восемь… Семь…
Воронцов пошёл следом, держась на безопасной дистанции. Диск опускался по пологой спирали — широкие круги, постепенная потеря высоты. Свечение продолжало мигать, становясь всё слабее.
— Пять тысяч метров… Три… Два…
Внизу — темнота степи. Ни огонька, ни признаков жизни: солончаки, сухая трава, соль, безлюдье.
— Объект на высоте тысячи метров, продолжает снижение. Траектория ведёт в район… — Воронцов глянул на карту, прикинул координаты. — В район озера Баскунчак, солончаки.
— Триста восемьдесят пять, не теряйте из виду. Поисковая группа уже поднята по тревоге.
— Понял.
Диск снижался. Пятьсот метров. Триста. Сто. А потом — удар. Ни взрыва, ни катастрофы. Просто контакт с землёй. Облако пыли, соли, мелких обломков.
Воронцов прошёл над местом падения на бреющем, пытаясь разглядеть хоть что-то. В свете звёзд он увидел кратер — неглубокий, метров двадцать в диаметре, — и тёмную массу в центре.
Диск лежал на земле. Целый или почти целый. Не разрушенный, не сгоревший. Просто упавший.
— Земля, триста восемьдесят пять. Объект на земле. Координаты… — он продиктовал. — Визуально конструкция сохранена. Не горит. Признаков взрыва нет.
— Понял, триста восемьдесят пять. Возвращайтесь на базу. Топливо?
Воронцов глянул на указатель.
— Критично. Возвращаюсь.
Он развернул МиГ и взял курс на полигон. Руки на штурвале дрожали. Всё тело дрожало. Адреналин отпускал, оставляя пустоту и странное, тошнотворное чувство.
Он сбил это — что бы это ни было. Он сбил. Выполнил приказ. Сделал свою работу. Так почему же так тошно? Почему в груди ледяной ком, который не даёт дышать?
Он не знал ответа. Пока не знал. Через час он узнает, что было внутри диска, — и этот ответ будет преследовать его до конца жизни.
Старший лейтенант Алексей Павлович Потапов не любил ночные тревоги. Ему было тридцать четыре года. Участник войны, Кёнигсберг, уличные бои, орден Красной Звезды за то, что вытащил из-под огня раненого комбата. После войны — внутренние войска, охрана особо важных объектов. Полигон «Ахтуба-7» — уже третий год. Он видел многое. Думал, что его ничем не удивишь. Ошибался.
Звонок из штаба вырвал его из сна в три часа ночи. Голос дежурного был странным, напряжённым, почти испуганным:
— Товарищ старший лейтенант, особое задание. Срочно. Поисковая группа. Через двадцать минут у ворот.
— Что ищем?
Пауза.
— На месте объяснят.
Потапов оделся за пять минут: форма, сапоги, портупея, пистолет в кобуре. Привычные движения, отработанные до автоматизма. Когда он вышел из казармы, у ворот уже стояли три грузовика ГАЗ-63. Крытые брезентом кузова, приглушённые фары. Двадцать четыре солдата внутренних войск. Два офицера в чёрных кителях — КГБ, сразу видно. Военный врач — капитан медицинской службы Соловьёв, знакомое лицо. Радист с тяжёлой рацией на спине. Фотограф с громоздким аппаратом. Странный состав для поисковой группы.
Один из кэгэбэшников, майор, судя по петлицам, подошёл к Потапову.
— Старший лейтенант Потапов?
— Так точно.
— Майор Соколов. Вы командуете группой. Я — наблюдатель.
Он протянул запечатанный конверт.
— Координаты. Вскрыть в пути.
— Что мы ищем, товарищ майор?
Соколов посмотрел на него долгим взглядом. Холодные серые глаза, лицо без выражения.
— Упавший объект. Подробности — в конверте. И Потапов… — он понизил голос. — То, что вы увидите сегодня ночью, вы не видели. То, что услышите — не слышали. Ясно?
Потапов кивнул. Он знал, как работает система: подписки о неразглашении, секретность, молчание. Не первый год служил. Но что-то в голосе майора заставило его насторожиться. Необычная степень секретности. Что-то большее.
— По машинам! — скомандовал он.
Грузовики двинулись в ночь. Сначала по асфальту, разбитому выбоинами. Потом по грунтовке. Потом напрямик через степь. Потапов сидел в кабине первого грузовика рядом с водителем. Вскрыл конверт, прочитал при свете фонарика: координаты, краткое описание — «упавший летательный аппарат неизвестной конструкции». Задача — оцепить район, обеспечить сохранность объекта до прибытия специалистов.
«Летательный аппарат неизвестной конструкции», — подумал он. Американский шпион? Экспериментальная техника? Что-то с соседнего полигона, упавшее не там, где надо? Потапов не знал. И чем дольше они ехали, тем меньше хотел знать.
Степь вокруг была мёртвой. Солончаки — белая корка соли, хрустящая под колёсами. Редкие кусты полыни, сухие, серые. Ни деревца, ни строения, ни огонька до горизонта. Только звёзды сверху — равнодушные, вечные.
Через час с небольшим водитель первого грузовика показал вперёд:
— Товарищ старший лейтенант, там что-то…
Потапов всмотрелся. В свете фар — неясная масса, что-то большое, тёмное, лежащее на земле.
— Стоп!
Грузовики остановились. Потапов выпрыгнул из кабины, достал бинокль. Луны не было, но звёзды давали достаточно света. Кратер — неглубокий, метров двадцать в поперечнике. Края оплавленные; в бинокль видно, как блестит застывшая корка, будто кто-то прошёлся паяльной лампой.
А в центре кратера…
Потапов опустил бинокль. Моргнул. Поднял снова.
Диск. Огромный металлический диск. Тёмно-серый, с пробоиной на боку. От него шло тепло. Воздух над корпусом дрожал, как над раскалённым асфальтом.
— Мать твою… — прошептал он.
За двадцать лет службы — война, гарнизоны, всякое повидал — таких слов он не произносил вслух. Сейчас они вырвались сами. Это было не советское, не американское, не человеческое.
Он обернулся. Солдаты выгружались из кузовов, строились. В их глазах — непонимание, тревога. Они тоже видели. Они тоже не понимали.
Майор Соколов подошёл, встал рядом.
— Теперь вы знаете, — сказал он негромко. — И теперь вы будете молчать об этом до конца жизни. Или ваша жизнь закончится раньше, чем вы думаете?
Потапов не ответил. Он смотрел на диск — на эту невозможную, чужую, пугающую вещь, лежащую посреди русской степи. И думал только одно: что там внутри?
Через сорок минут он узнает ответ. И пожалеет, что узнал.
Сорок минут ожидания. Потапов выставил оцепление. Солдаты встали кольцом вокруг кратера, лицом наружу. Приказ — никого не пускать, ничего не трогать. Фотограф снимал издалека. Вспышки магния разрывали темноту. Диск остывал. Воздух над ним дрожал всё меньше.
Военврач Соловьёв замерял температуру каждые пять минут: 120 градусов, 100, 80, 60.
— Можно подходить, — наконец сказал он. — Осторожно.
Потапов взял с собой двоих солдат — Ефремова и Касьянова. Оба проверенные, крепкие ребята. Ефремов — сибиряк, молчаливый, надёжный. Касьянов — москвич, нервный, но исполнительный.
Они спустились в кратер. Под ногами хрустела оплавленная соль — стеклянистая корка, похожая на застывшую лаву. Жар ещё чувствовался, но терпимо.
Диск вблизи выглядел ещё более чужим. Поверхность негладкая, покрыта тонким рельефом — линиями, панелями. Как кожа какого-то гигантского механического существа. Материал — не металл в привычном понимании, что-то другое: тёмно-серый, с едва заметным фиолетовым отливом. Ни царапины, ни следа коррозии — кроме пробоины.
Пробоина зияла на южной стороне, диаметром около метра. Края загнуты внутрь, оплавлены — работа авиапушки. Потапов видел такие следы на сбитых самолётах. Но здесь металл вёл себя странно: не рваный, а как будто расплавленный и застывший заново — словно затянулся, но не успел до конца.
— Фонари! — приказал Потапов.
Лучи скользнули внутрь. Коридор — узкий, метр шириной, два в высоту. Стены гладкие, без швов, без заклёпок, без болтов, без сварных соединений. Как будто корпус вырастили, а не построили.
Запах — странный, ни на что не похожий. Ни гарь, ни машинное масло, ни металл. Что-то органическое, но не гниль, не кровь. Что-то чистое, стерильное, чужое.
— Я первый, — сказал Потапов.
Он протиснулся в пробоину. Края были тёплыми, но не обжигали. Внутри — полумрак. Только слабое мерцание откуда-то из глубины: синеватое, пульсирующее.
За ним полезли Ефремов и Касьянов. Молча, сосредоточенно. Автоматы наготове, хотя какой толк от автоматов здесь?
Коридор изгибался, вёл к центру. Потапов шёл медленно, светя фонарём. Стены отражали свет странно — не блестели, а как будто впитывали и отдавали обратно. На поверхности — символы. Ни буквы, ни цифры. Что-то среднее между геометрическими узорами и письменами: тонкие линии, точки, спирали.
— Товарищ старший лейтенант… — голос Касьянова дрогнул. — Это что?
— Не знаю. Молчи. Смотри.
Впереди становилось светлее. Коридор расширялся, выходил в большое помещение. Потапов сделал ещё несколько шагов и остановился.
Центральный отсек. Диаметром метров десять. Потолок — метр сорок. По стенам — панели с индикаторами. Большинство погасло, но некоторые ещё мигали: красные, синие, зелёные огоньки. Экраны — тёмные, мёртвые. Рычаги, кнопки, сенсоры непонятного назначения.
А в центре — шесть кресел. Странных форм. Не для человеческого тела. Пропорции другие: спинка выше, подлокотники длиннее, сиденье глубже. Как будто для существ с другой анатомией.
В креслах сидели они.
Потапов почувствовал, как ноги становятся ватными, как желудок сжимается в тугой узел, как по спине бегут мурашки — тысячи, миллионы мурашек.
Шестеро.
Не люди. Определённо не люди.
— Господи Иисусе! — прошептал Ефремов. Сибиряк, молчун, атеист — и вдруг такое.
Касьянов ничего не сказал. Он просто стоял, раскрыв рот, белый как мел.
Потапов заставил себя дышать. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Он — офицер. Он — командир. Он должен действовать.
— Соловьёв! — крикнул он в сторону пробоины. — Врача сюда! Немедленно!
Капитан медицинской службы Николай Иванович Соловьёв считал, что видел в жизни всё. Ему было сорок четыре года. Войну прошёл от Сталинграда до Берлина. Военно-полевой хирург. Ампутации при свечах. Операции под бомбёжкой. Смерть — каждый день: утром, днём, вечером, ночью. Тысячи раненых, сотни умерших на его руках. Он научился не чувствовать, отключать эмоции, работать.
Но когда он вошёл в центральный отсек инопланетного корабля, его руки задрожали впервые за десять лет.
Продолжение следует...