«Есть лишь один вид психической неполноценности — неспособность любить».
А. Нин
В марте Соболеву приснился карась — серебристый, увесистый, с выпуклыми, как у телескопа, глазами. Уродливые наросты на скошенном лобике карася вонзились двумя немыми укорами — такое случается только в кошмарах. Карась смотрел с «человеческим» выражением и пытался что-то сказать. Отвратительно.
Соболев попытался удержать его, а он выскользнул и плюхнулся в воду. Но пробудился Игорь оттого, что вместо рыбы в его руке вдруг оказался пистолет, и он выстрелил. Во всяком случае, Соболеву отчётливо показалось, что он стрелял в человека, кажется, в женщину. Но сначала приснился карась. Смешно — карась в руку. И совсем не смешно — «макаров», стреляющий в женщину. Наградной пистолет у него был. Хранился в сейфе. Бывало, что Соболев по пьянке доставал его и начинал чистить, как будто нелепый монотонный труд и прикосновение к смертоносной стали смогут охладить алкогольно-ревнивый пыл.
«Ну ушла. И что? Укатила во Францию. И дальше? Наплевать. Пусть теперь ей пылкие французские юноши умывают ноги, а я умываю руки. Всего лишь пять лет вместе. Делили постель. Сплетались душой и телом. Слились, как говорят верующие, нераздельно, едино и цельно. Может быть, поэтому так болит душа и тело — что успели слиться?.. Дура! Прости, Господи! Дура! Как быть?
А как поступают хирурги при операции на гниющий орган? Отрезают и выбрасывают, чтобы нагноение не пошло дальше. А церковь? Кажется, воплощение любви ангельской на земле. Но когда есть риск заражения “Тела Христова”, она берёт на себя функцию палача. То есть хирурга, который режет ради спасения всего организма. Понятно, почему средневековая инквизиция резала по живому: отправляла еретиков и ведьм на костры аутодафе. Может быть, так вернее?
И если стрелять, то не в саму блудницу, а в образ, довлеющий фантом, который вошёл в плоть и кровь, как наркотик от долгого употребления. Возьми себя в руки, капитан, когда-то ты нашёл в себе силы великодушия, чтобы не нажать на курок пистолета и не застрелить рыжую наёмницу, которая продырявила тебе колено из оптики. Стало легче. Теперь прояви великодушие, выпусти несколько смертоносных пуль в цепкий образ и... отпусти Оксану. Сожги воспоминания на кострище мысленного аутодафе, оздорови дух и тело всего организма. Задыши полной грудью. Возьми ящик водки, пригласи соседа на рыбалку и покончи с ноющими слякотными переживаниями. Ты же мужик!»
Рыжий кот смотрел с упрёком.
— И что ты мне хочешь сказать? Тебе нечего сказать. Потому что ты по природе предатель. Где вкуснее и уютнее, туда ты и пойдёшь, Фрэнсис. Ты её кот. Из породы блудливых. Для тебя родина там, где сытнее кормят. Ты плоть и кровь от Оксаны. Вышвырнул бы на недельку на вольные хлеба. Если бы не любил. Ну, иди ко мне, Фрэнька, прыгай на больное колено. Приласкаю, шерстяной.
Замурлыкал. Завёлся.
«Тррррррррр... И ни единым взглядом о преданности. Я хозяин — значит, тиран. А всё равно люблю. Как всё сложно! Нужно было заводить собаку, а не кота. Фрэнсис — её прихоть. Во Францию не взяла».
Бывают кошмары въедливые. Долго отходишь. Карась из сна был так велик, что едва помещался в ладонях; гелеобразная слизь покрывала его чешуйчатое тело, пахло тиной и ранним августовским утром. Именно августовским. И Соболев тут же вспомнил, что в августе у Ксю день рождения. Хотя сегодня март. Карась был каким-то таинственным образом связан с бывшей супругой. Не иначе как был её посланником в сон. Она это умеет. Красивая рыжая ведьма, воспоминание о которой необходимо предать святому огню. Уже не первый раз Игорь просыпался со странными, смешанными и непонятными мыслями в марте. Но сегодня что-то решительно сдвинулось в мире, ибо к нему в сон явился странный посланец — карась — и хотел что-то прошептать своим беззубым окающим ртом, но не успел. Обернулся «макаровым». Соболев проснулся в половине четвёртого утра. И понял: скоро он исцелится через боль операции. Окончательно, как в хирургии.
О чём он думал вчера вечером? Конечно, не о карасе. Соболев размышлял о том, что жизнь его в пятьдесят пять распалась как бы на две половинки: в прошлом остались здоровье и кураж, в неясном будущем — хромота, прогрессирующий артроз коленного сустава и, возможно, инвалидность. Сказать, что он при этом не думал об Оксане, было бы глупо. Вчера не удержался и на пике ностальгических воспоминаний принял горячительного, чтобы снять душевную и физическую боль. Выпил стакан коньяка. Не помогло. Принял ещё. Принимал до тех пор, пока не отключился. И вдруг в похмельном предутреннем мозговом тумане — совершенно ясный уродливый карась с выпученными глазами.
Честно говоря, Соболев и на рыбалку никогда раньше не ходил. Только в раннем детстве. Летними туманными утрами плёлся с друзьями на озеро и таскал на удочку каких-то мелких рыбёшек для кошки, которая жила в семье. Приятели говорили, что «ходили на карася». Но то, детское, уже давно не беспокоило воспоминаниями. Оно казалось таким далёким и неясным, что не являлось даже в сны, как утерянный навсегда рай. А туманный карась с большими глазами и Оксана были явными, сегодняшними переживаниями. И боль в коленном суставе, и общая хандра. То детское карасёвое и сегодняшнее настоящее объединяло лишь, что они были напоминанием о потерянном рае. Иногда Соболеву хотелось стать достаточно старым, чтобы снова почувствовать себя ребёнком и начать читать сказки. «Будьте как дети». Это призыв не потерять рай, не изгнать его из души мерзкими мыслями. А он чуть не изгнал.
Не сползая с постели, Соболев перетянул коленный сустав шерстяным шарфом. Потом доковылял до холодильника, в котором оставалось пиво. Открыл ноутбук и заглянул в сонники. «Женщинам караси снятся к беременности, если карась…» Не то! «Мужчинам — к прибыли, если карась был пойман». Своего карася он не поймал, но и не упустил, кажется.
Уж лучше бы приснилась Оксана... Стоп! Больше никакой Оксаны. Любая тень ностальгических воспоминаний будет подвергнута святому сожжению. Поймана и отправлена в ад. Дура! Нашла с кем состязаться.
Соболев называл это состояние тыловой контузией. Шутил, что в жизни его по-настоящему крепко тряхнуло дважды: один раз много лет назад на поле брани, второй — на ложе любви. И тогда, и сейчас доктор впервые возблагодарил Господа Бога за боль — очнувшись в полевом госпитале, первым делом ощупал ногу — цела! И боль в колене была настоящей, а не фантомной — победа! И тогда, и сейчас контузия отозвалась последствиями — уж кому, как не медику со стажем знать о скрытом течении психофизических травм. От ранения в голень остался «благоприобретённый» артроз, от исчезновения Ксю — ломота в душевных суставах. Не было острой отрезвляющей боли. Было иное.
На него накатывали волны ностальгии, и он не хотел быть здоровым. То есть нормальным — в том смысле, что норма предполагает хладнокровие. «Врачу, исцелися сам» — это про Соболева. К тому же возраст — пятьдесят пять, к тому же последняя любовь — так окрестила их отношения Оксана. И оказалась права. Такое бывает. Последняя привязанность. Отставной военный врач почувствовал это на собственной шкуре.
В первое время после бегства Ксю была повсюду. В смятой постели, в утреннем чае, в ванной, в зеркале, в молчащей темноте ночи, в провале холостяцкого быта, в музыке пианино за стеной, в писклявых голосах разносортных певичек по радио, в глазах рыжего кота — с упрёком. Нельзя было спрятаться в самогипноз или молитвы, выстудить образ стерильной белизной морозных дней, растворить его в крепком пиве. Да и не хотелось — с ней было лучше, чем без неё. Она смогла проникнуть даже в женщин, с которыми Соболев спал, чтобы изгнать из себя память. Забывался и называл новых знакомых её именем ночью. Чёрт возьми!
Они прожили вместе пять лет, а потом Ксю уехала за границу, оборвала связи, решила в корне изменить жизнь. Для неё Родина — понятие вселенское. Как для Фрэнсиса. Родина — это место, дающее ей свободу реализаций. Она и творчество слились воедино. Плотнее и цельнее, чем за пять лет совместной жизни соединились муж и жена. Такое случается.
Познакомились в баре. Шесть с половиной лет назад.
Знаете, как бывает? Встречаешь женщину и понимаешь, что был знаком с нею раньше. И знал всю жизнь.
Игорь методично расправлялся со скукой воскресного дня в одиночестве в ресторане и увидел певичку с нежными зеленоватыми глазами — протрезвел в одно мгновение: не потому, что приворожила музыка или внешность певички, а потому, что он отчётливо различил слова песни. И они вошли в его разогретый вином ум едва ли не сакральными символами. Критический разум доктора пал неожиданно и бесповоротно. Как у апостола Фомы.
Соболев неожиданно уверовал в избранность этой песни и особенно в тёплый взгляд смутно знакомой женщины.
«Мы движемся друг к другу, уходя. Навстречу... И снова уходя».
Певица смотрела на Игоря так, будто он избранный. Позже Оксана объяснила: она боялась сфальшивить или спеть плохо. Страшась смутиться, оробеть, выбирала какое-нибудь более-менее симпатичное спокойное лицо среди публики и пела как бы для одного человека. Так, видимо, было проще психологически. И этим избранным оказался Игорь.
Пела она о кругах и о том, что люди движутся навстречу, уходя. Загадочный текст. И значительный, когда в крови гуляет триста граммов коньяка.
Соболев пригласил её за столик, и после пяти минут общения стало ясно, что они могли знать друг друга в юности, так как учились в одной школе. Таинственно тасуется колода карт у судьбы. И значительно, когда в крови гуляет триста.
В тот вечер Соболев впервые за много лет влюбился.
Сразу и безоговорочно.
Странно для доктора.
Через музыку и песню. И глаза. И улыбку, которая была похожа на кошачью. Есть такие женщины, рисунок губ которых напоминает загадочную улыбку сфинкса. Они словно рождены с этой улыбкой, которая может быть смешливой или ироничной, печальной или трагической, — в зависимости от настроения.
Соболев не смог бы объяснить логически, как это вышло.
Дело в том, что он не особенно жаловал пение. Вообще, музыки немного остерегался. Иронизировал над теми обывателями, которые собираются в концертных залах, прикрывают глаза и отдаются музыке, как любовнице. Музыка насилует их наивные души, а они, бедолаги, радуются, печалятся, впадают в экстаз от того, что когда-то какой-нибудь одинокий гений сочинил мажорную или минорную мелодию. И кажется им при этом, что они обогащают душу чужими переживаниями. Абсурд!
Соболев мог допустить интимные встречи с музыкой тет-а-тет. Дома, в уютном кресле, в одиночестве. Однако сам никогда не услаждался такой любовью. Он не был грубее остальных и чувствовал музыку чрезвычайно остро. Может быть, именно поэтому так трепетно и осторожно относился к ней. Проще было не допустить приятного и неведомого «гостя» в душу и потерять что-то несущественное, нежели потом обмануться и быть ограбленным до нитки.
Так же настороженно он относился к первым впечатлениям от новых знакомых, никогда не пускал их в свою душу, выстраивал внутри себя невидимый барьер — дистанцию, которую доктор сохраняет между собой и пациентами.
Кроме того, Соболев никогда не терял голову в отношениях с женщинами. А тут вдруг такое.
Влюблённость, очевидно, сродни музыке. Когда она тебя обкрадывает и опустошает, то делает это с поразительной утончённостью. Обволакивает сладкой истомой, заставляет звучать каждый нерв в унисон себе, взрывает дремлющие силы, превращает в бога — с маленькой буквы, конечно. Подчиняет себе. Не грубо через внешнюю силу, а мягко и нежно. По-кошачьи.
Когда Соболев увлёкся и потерял привычную настороженность, Оксана шепнула после райской ночи, что уже видела их встречу. Поведала о снах, в которых Игорь был то средневековым рыцарем, освобождающим её, колдунью, из железных когтей инквизиции; то старым алхимиком, давшим ведьме кров; то самим кардиналом, приговорившим к аутодафе.
И тогда в нём взыграло профессиональное: он понял, что Ксю больна, попытался её лечить, но вышло неуклюже. Он хирург, а лечил душу. И чем больше погружался в сложные невротические переживания женщины, тем сильнее в неё влюблялся. Как бы чувствовал ответственность за того, кого приручал. А потом не заметил, как сам стал жертвой. Ложное чувство вины, от которого он избавлял пациентов, поселилось в душе самого доктора. Как это вышло?
Как всегда и со всеми влюблёнными — опьянение чувствами приходит незаметно, как «тать в ночи», и начинает хозяйничать в сердце.
Оксана каждую ночь была разной. Пронзительность переживаний первых месяцев напоминала нескончаемую эйфорию. Нежность была похожа на невидимые струны небесной музыки. Она падала сверху, окутывала пространство, которое певица называла «персональным раем». Пела обо всём этом на концертах и в ресторанах. А Соболев продолжал растворяться в ней. И терял себя с очевидностью факта. Потому что стал любить музыку. Точнее сказать, он стал любить всё, что любила Оксана.
Она к тому времени развелась с прежним мужем, известным в городе банкиром.
И однажды во время психотерапевтических бесед в постели рассказала, что произошло с ней в реанимации несколько лет назад, когда она приняла решение оставить карьеру деловой женщины и развестись. До творческого перевоплощения она была успешным предпринимателем, заботливой матерью, счастливой женой.
Обычно проводила рождественские каникулы в Швейцарии на горнолыжном курорте. Были друзья из породы успешных. В тот год с ней случилась беда: её вынесло с накатанной горнолыжной трассы, она ударилась о какое-то дерево, повисла на кустах над пропастью, а когда очнулась, посмотрела на звёздное небо и увидела себя как бы со стороны. И поняла, что, если останется в живых, никогда больше не вернётся в привычную рутину деловой женщины. Перед мысленным взором пробежала не только вся прежняя жизнь, но и кусочки, как сама говорила, из прошлых биографий. А затем высветилась отчётливо жизнь будущая. Оксана потеряла сознание от резкой боли. Выяснилось позже, что повредила позвоночник.
В реанимации, по её жаркому повествованию, она провалилась в воронку времени и снова увидела себя со стороны — средневековой рыжеволосой ведьмой, которую ведут на костёр инквизиции. Картинки сменялись перед мысленным взором быстро, как в калейдоскопе. Она видела себя во французских кабаре, поющей весёлые песни. В компании с тибетскими ламами и алтайскими шаманами проводила камлание, узнавала себя. А когда выписалась из больницы, первым делом покрасила волосы в огненно-рыжий цвет и развелась с мужем. Позже окончательно оставила прежнее дело, бизнес продала и стала учиться петь и рисовать. Оказалось, что петь и писать картины она умеет прекрасно, французский язык знала ещё со школы. И вместо Оксаны К. явилась просто певица Ксю. И начала собирать концертные залы. А ещё — рисовать, делать выставки, вывозить работы за рубеж.
Однажды рассказала Соболеву, что ей снился сон, в котором он стрелял из лука и попадал в сердце по её же просьбе, так как она была привязана к деревянному кресту и огонь подбирался к телу, и Оксана увидела в толпе зевак рыцаря с лицом любимого и умоляющим взглядом попросила облегчить страдания, и он это сделал. Потом рыдала с полчаса и обвиняла ошарашенного Игоря за малодушие. Чёрт возьми! Как всё сложно!
Через пять лет совместной жизни Оксана оставила Соболева и уехала в Париж. Очевидно, поддавшись очередным видениям. Позади были Россия, родной Саратов, взрослые дети, круг друзей.
Соболев затосковал. Запил.
Оксана иногда давала знать о себе в социальных сетях. Делилась успехами в Париже, обнажала фотографии, на которых была в обнимку с темнокожим французом с крашеными волосами, которого называла Жан-Пьер.
Соболев злился. Как может мужчина красить волосы в жёлтый цвет? Чёрт возьми! И мужчина ли это? А может быть, андрогин? Тогда и ревности не должно быть. Однако была. Несмотря на жёлтый цвет волос темнокожего Жан-Пьера.
В начале апреля Соболев снова проснулся раньше обычного от разыгравшейся боли в колене, принял порошки, растёр ноги мазью со змеиным ядом, допил пиво и решил прогуляться. Около ног заюлил кот, выпрашивая завтрак.
— Погоди, дружище, схожу за куриными лапами. День нужно начинать не с яда змеи, а с крепкой еды. Ты прав, рыжий. Всё хорошо. С тобой я научился ладить. Хоть ты и не собака. А с Ксю разберёмся. Не переживай. У меня есть план.
Выйдя из квартиры, Игорь столкнулся нос к носу с соседом по лестничной площадке. Василий Иванович — заядлый охотник и рыбак. От него за версту пахнет болотной тиной и рыболовными снастями. Ему пятьдесят семь — на два года старше Соболева. Однако успел заслужить прозвище «дед». Когда-то работал начальником криминальной милиции, рано вышел на пенсию, раздобрел, отпустил усы подковкой. Все разговоры у него об охоте и рыбалке. Он и сам похож на большого потрёпанного сома, которого потревожили люди и который нехотя всплыл на поверхность. Глаза полузакрыты. Из-под белёсых ресниц через щёлки изливается утренний туман — сырой и мутный. Ходит зимой и летом в жилетке с тысячей карманов. Иногда он напоминал Соболеву гигантского рака — мудрого и невозмутимого жителя подводных глубин. Зачем он выбирается на берег? Чтобы пополнить запас продовольствия и вновь погрузиться в родную стихию? В его философии тихохода есть отрицание ценностей мира сего. Его религия — это рыбалка. Наверное, в прошлых жизнях он был шаманом какого-нибудь северного языческого племени.
Поздоровались.
— Куда, сосед? — спросил он, закуривая.
— За куриными лапами.
— Погоди с лапами. Выпей со мной. Не могу один. — Он достал из кармана жилетки две стопки водки и поманил Соболева на этаж выше. — На рыбалке давно не был. Дома тоска.
Соболев пригласил «деда» к себе домой, но тот наотрез отказался.
— Моя ругаться будет. Вышел, мол, покурить. И с соседом болтаю.
— А-а, — глубокомысленно вздохнул Игорь, ничего не поняв из сказанного.
В подъезде выпили, Василий вытащил из кармана пакет с двумя солёными огурцами. Протянул Соболеву.
— Как нога?
— Ничего. Видишь? Хожу без трости.
— Оксанка не пишет?
— Пишет.
— Где она сейчас?
— Во Франции.
— Хорошая баба. Ты, Гоша, зря её отпустил. Надо было мужика включить. Они это чувствуют. Скажу больше: иногда сами хотят. Построже надо было. Моя вот как начнёт завывать о каких-нибудь бабьих штучках — я мужика включаю. И неделю — как шёлковая. Тут, видишь ли, психология. Доктор, а простых вещей не знаешь.
— Что ж мне было делать? Не привязывать же к стулу?
— Можно и привязать. Ничего. Потерпит. А потом и спасибо скажет. Бабы — штучки прочные, как рыболовный крючок. Ты с ней по-хорошему, поглаживаешь по шёрстке, а она тебя цап за крючок. Понял?
— Иваныч, думаешь, что можно получить счастье через запреты?
— Тебе счастье нужно или жена?
— Хм... Желательно и то, и другое вместе.
— Брось, нужно выбирать из двух зол меньшее.
— А из двух добродетелей — большее. Ты прав, Иваныч. Счастье — это иногда отсутствие несчастья.
— Это не «иногда», а всегда.
— Каждому своё. У тебя семья, дети. Это немного другое. Мне с этим не повезло.
— Брось, Гоша, ты себя не списывай на берег. Ты ещё не поймал своего сома. Погоди. Весной клёв начнётся. Не торопись.
— Сома, говоришь? — усмехнулся Игорь. — Точно сома? Что ж, хорошо, Иваныч, торопиться не буду. Впереди у нас рыбалка и охота. Возьмём ящик водки и на неделю — на Волгу.
— Это правильно.
— Василий, у нас караси водятся? — спросил Соболев, захмелев. — Я имею в виду не мелочь для кошек. А увесистые есть? С ладонь в ширину.
— А как же? На карьеры иди.
— Это на те, что возле посадок?
— Да, — ответил Василий. — Зима была суровая, карьеры все проморозило. Я думал, что карась помер. Но в этом году встретил Фёдора с зоны, приятеля моего. Он сказал, что карась там появился. Хочешь сходить на карася? Ты ж вроде никогда…
— То было раньше, — перебил Соболев. — Удочку дашь?
— Без вопросов. Ты только сначала прикорми его хлебом. Карась уважения требует. Сначала лаской возьми, а потом на крючок.
— Кого?
— Не чаек же! — расхохотался Василий. — Карася.
— Ладно. Подкормлю. Раз уважения требует. Видишь как. Ты, Вася, к карасям относишься с уважением, а с женщинами мужика включаешь. Смешно.
— Ну давай, на посошок ещё по одной, и я за удочкой схожу.
— Давай.
Тысяча карманов жилетки старого философа — это лавка чудес…
Ксю позвонила в субботу утром. После гимнастики и контрастного душа Соболев вышел покормить чаек на поле за домом. Тросточку не взял. Боль не одолевала.
Солнце занялось с утра. Игорь бросал чайкам кусочки высохшего хлеба: они подхватывали корм на лету и взмывали вверх, на их крики прилетали новые птицы. Утро звенело каждым нервом, мускулом. Природа на глазах оживала, боролась за существование, делала это красиво, ненавязчиво, будто исполняла песню.
Смартфон вспыхнул неоновым. Соболев понял, что это Ксю. Кроме неё, никто не звонил по скайпу. Бросив последний кусочек хлеба голодным птицам, мужчина ушёл в тень и присел на бугорок, чтобы удобнее было смотреть на лицо Оксаны. Провёл пальцем по сенсорной панели. Всплыло окно в Париж. Соболев рассмеялся — значит, в какой-то степени он тоже волшебник. Прожёг своими мыслями окно в Париж. Теперь не было трепета. Последние дни были отданы на сожжение образа, и это принесло плоды.
— Привет! — улыбнулась красавица и зажмурилась. — У нас солнце прямо в кафе бьёт. Я тебя вижу. Связь хорошая. Ты где? Рядом с тобой есть кто-нибудь? — Ксюша говорила спокойно, но её голос приглушался какими-то посторонними звуками, исходящими из помещения, в котором она сидела. — Я в кафе на Монмартре. Немного шумно. Погоди, я надену наушники. За мной видна базилика Сакре-Кёр. Помнишь? Мы с тобой тут завтракали.
— Помню, — ответил Соболев. — Это было в прошлой жизни. Устрицы. Ты ела, а я шутил, что это блюдо называется по-другому. Помнишь? Кое-что в раковине.
— Помню! Лучше не говорить, как ты обозвал этот деликатес. Аппетит портится.
— Мы с тобой ещё спорили насчёт святого Дионисия. Почему-то мы с тобой всё время о чём-то спорили. Ты утверждала, что он не мог после обезглавливания взять свою голову, помыть её в ручье, сунуть за пазуху и пройти так несколько метров.
— Ты и это не забыл?
— Я помню всё. Даже то, что немного поправил тебя.
— Поправил?
— Да. Ты, наверное, забыла. Я пошутил, что палач нёс под мышкой только верхнюю часть головы. Помнишь? Палач был пьян и снял с казнённого монаха только скальп с черепушкой. Все эти комментарии возникли после рисованных сюжетов. А кому, как не тебе, знать, что художник — это не фотограф! Как бы ни назывался стиль. Даже в реализме изображают сказку.
— Ммм… Ты в своём духе… Болеешь, а не перестаёшь мудрствовать… Я рада тебя видеть и слышать… — Ксюша сделала глоток кофе и что-то сказала по-французски гарсону. — Я попросила его убавить музыку. Всё-таки это Монмартр. Но слышу и вижу тебя хорошо. У тебя усталый вид. Но не больной. Нога?
— С ногой всё в порядке. Сегодня я без тросточки.
— Я рада.
Оксана не изменилась. Волосы густые, волнистые, собраны под солнцезащитными очками, которые образуют арочное перекрытие. Лицо открыто. Она практически не пользуется косметикой. Красавицам это не нужно. Глаза… Сверкающие, влажные, зелёные, тёмные, меняющие свой цвет от настроения. Немного напряжены изнутри, но от этого ещё более привлекательны. На ней джинсовая курточка. Обзор камеры не позволяет увидеть всё заведение, поэтому заметен суетливый гарсон, который торопливо снуёт между столиками; виден колоритный темнокожий посетитель, сидящий спиной к Оксане; какая-то яркая картина у стойки бара...
— Ты спросила, один ли я? Да. На пустыре за домом. Мне никто не мешает говорить. Покормил чаек. Один в радиусе двух километров. Помнишь Арку Тишины? Ты иногда ускользала от меня по утрам на это поле и занималась йогой. Помнишь?
— О да! Помню! Хорошо помню! Мне не хватает в Париже таких мест.
— Тебя мучает ностальгия? Приезжай. Ты же знаешь, как я отношусь к Европе. Кладбище. Дорогое сердцу каждого русского человека кладбище. Все мы в Европе — одна только фантазия.
Ксюша улыбается.
— Гоша, — шепчет она. — Не включай, пожалуйста «Фёдора Михайловича». Ты же помнишь, что я не люблю Достоевского. Давай не будем говорить о серьёзных вещах. Мы не общались по скайпу почти год. А вживую — год, четыре месяца, двадцать два дня. Неужели будем ссориться?
— Ты считаешь дни? Не думал. Отсчитываешь, сколько ты уже без меня счастлива? С Пьером? Или Жаном? Его нет рядом с тобой?
— Запомни, пожалуйста, раз и навсегда. Он не Жан и не Пьер. Он Жан-Пьер. Во Франции любят давать детям двойные имена.
— Его нет рядом с тобой?
— Нет. Он занят подготовкой моего сольного концерта. Представь себе, у меня скоро будет сольный концерт!
— Поздравляю.
— Не оскорбляй Жан-Пьера, пожалуйста. Я устала удалять твои комментарии из социальных сетей. Я не обижаюсь. Знаю, что ты делал это, когда напивался. Потом забывал. Но пойми, тут немного другая публика. Люди не понимают твоего юмора. Они могут и в суд подать. Ты назвал его андрогином. Хорошо, что моё окружение не поняло намёка. Нельзя так. Это же Европа. Тут нельзя так шутить.
— Прости. Больше не буду. Честно говоря, я забыл, когда писал комментарий. Андрогин? Существо из древнегреческой мифологии. Кажется, что-то из Платона. В мифе нет намёка на гомосексуализм. Можешь не бояться. А впрочем, удали меня из друзей, если хочешь. Занеси в чёрный список. Со мной случается, когда принимаю лишку. Коньяк. Одиночество. Боль. Раньше. Но не сейчас. Я исцелился. Скоро поеду на рыбалку с Иванычем. И вообще, всё хорошо. Артроз уже не беспокоит.
— Я привезу лекарство. Решила прилететь на недельку в Саратов. Хочу повидаться с родственниками.
— Мне лекарство не нужно.
— Перестань. Всем нужно лекарство. Во Франции прекрасная фармацевтика.
— Мне не нужно лекарство, Ксю. Я излечился. Ты не забыла, что я сам врач? А кто, как не врач, должен уметь исцеляться?
— Ты несносен, как всегда. Почему не спрашиваешь о планах?
— Спрашиваю. Какие планы?
— В августе у меня встреча с подругой в Швейцарии. Она художница. Это она помогла освоить новую технику, благодаря которой я получила главный приз на фестивале искусств. Ты видео не смотрел? Я танцевала с мэром…
— Смотрел. Помнишь Ольгу из информационного агентства? Она приезжала на днях. Просила взять у тебя интервью для местной прессы. Просила у меня, твоего бывшего мужа. Вынужден был мягко её послать.
— Они меня помнят?
— Разве тебя можно забыть? У Татьяны Довлатовой депрессия. Она же тебе позировала. Узнала из сетей о твоей славе. Взяла больничный лист и запила. Хочет с мужем разводиться. Плачет горючими слезами. Считает, что это её тело покорило Париж. Я уже и шутку новую придумал: «Франция сдалась без единого выстрела, когда увидела обнажённую Татьяну».
Оксана нахмурилась.
— Жениха не обещаю. Привезу подарок из Франции.
— Эйфелевую башню ей привези. Или актёра Бельмондо. Чтобы он в кармашек помещался, как гоголевский чертёнок, и исполнял её прихоти.
— Когда я рисовала её, я была далека даже в мыслях от Парижа.
— Ты не в ответе за неё, — рассмеялся Игорь. — Ты же её не приручала? Расслабься. У нас провинция. Пропьётся, в баньке выпарит свою зависть, успокоится.
— Ты не стал мягче. Это хорошо. Для меня хорошо. Хи... Боялась, что спугну твою злость и ты перестанешь быть собой. Ты вспоминал обо мне недавно?
— Зачем спрашивать? — удивился Соболев. — Ты об этом знаешь. Хотел поинтересоваться, что означает карась в бокале на твоей картине? Не так давно он мне приснился. Я не доверяю снам. Но этот карась показался твоим посланием.
— Да, Гоша. Я часто думаю о тебе. Когда узнала о твоём артрозе, захотела тебе помочь. Пообщаться вживую. Я не посылала тебе карася. Я только сильно представила себе нашу встречу.
— И какова она будет?
— Многое хотелось сказать. Я тебе очень благодарна. Понимаешь? Ты для меня как Эйфелева башня. Как… я не знаю… Кремль… река Волга… Лаврская колокольня. Как эталон метра в музее. Как нечто незыблемое, от чего всегда можно оттолкнуться. Если тебя не будет, для меня умрёт точка опоры. Закон всемирного тяготения. Не станет физики, химии, медицины. Не станет веры в Бога. Не станет чего-то незыблемого. Гоша, милый, ты для меня — символ Стены. Без твоего ворчания насчёт растления мира я не могу уже чувствовать себя свободно. Мне не хватает твоего брюзжания. Понимаешь? Это для меня как поход в церковь. В храм я не хожу, но мне очень важно знать, что в мире есть человек, который яростно ревнует меня ко всему европейскому разврату. Но это не любовь. Что-то другое. Ты пророс в меня так сильно, что я не смогу жить без твоего молчаливого присутствия в моей жизни. На расстоянии. Когда я выхожу на концерт, я знаю, что в маленьком городке в России пьёт коньяк ворчащий мужчина и ругает всё европейское, цитирует Хомякова и Достоевского, читает святых отцов, злится на меня. И мне становится так радостно! Жить хочется. Творить. У меня сразу крылья вырастают. Ты нужен мне как антипод меня, понимаешь? Я уже смирилась с тем, что ты меня поругиваешь, называешь ведьмой, стервой, сучкой. Разве это не так? Но мне хорошо, когда я вижу тебя. Мне приятно.
— Когда ты приедешь?
— В конце августа.
— Ночевать будешь у бабули?
— Да. Ты хотел, чтобы я к тебе пришла? Ты забыл, что у меня есть Жан-Пьер?
— Мне всё равно. Поверь. Я исцелился.
— Ты счастлив?
— Конечно.
— А я недавно услышала песню Анны Герман про нежность. Со мной творилось что-то невероятное. Я оказалась одновременно в нескольких временах. Рядом со мной были люди из средневековья, ведьмы, шуты, короли. Боже… — Она закрыла глаза. — Это такое!
— Ты неисправима. У меня разряжается батарейка.
— Да. Мне тоже пора. Напоследок нужно что-то сказать?
— Скажи.
— Не меняйся. Не становись сентиментальным. Будь собой. Злись иногда на растленную Европу. Оставайся собой. Спасибо тебе, милый. Жить я буду с Жан-Пьером. Он нормальный. Не тот, что ты думал. Может быть, ухаживает за собой тщательнее, чем это принято в России. Он не тиран. Принимает всё. Может согласиться с противоречащими друг другу вещами. Он полная противоположность тебе. Именно поэтому ты мне так важен. С тобой по-другому.
— Не любовь?
— Нет. Это что-то другое. Привычка. Сильная привычка. Как дышать. Мы же не испытываем любви к воздуху, которым дышим. Но без него не живём.
— Значит, я для тебя воздух?
— Что-то вроде этого.
— Возможно, ты права. Это не любовь. Мы слишком разные, чтобы быть вместе.
— Наконец-то ты это понял.
— Я это давно понял.
— Ты не женился?
— Нет. Какая женитьба? Если я женюсь, то на новой философии тихохода. В ней не будет места влюблённости. Покой и воля. И рыбалка с охотой. Сосед Василий и ящик с водкой. Мне хорошо в России. Тут водятся крупные караси. Здесь есть Волга и тишина. Мне другого не надо. Это не пафос. Фундамент нового мировоззрения.
— Слава Богу! Теперь я узнаю прежнего Соболева. Я боялась.
— Не бойся. Таких упрямцев, как я, только могила исправляет.
— Не говори так! Я привезу лекарство.
— Батарея сдыхает. Повторяю: мне не нужно лекарство. Я исцелён.
— До свидания. До встречи. Я вылечу твоё колено. Потерпи.
— Ксю, ты не слышишь? Мне не надо лекарство.
— Я ничего не слышу. Шумно. Монмартр. Да. Прилечу с французским лекарством. Вылечу.
— Повторяю: я ис-це-лён.
— Не меняйся... слышишь?.. Tu me manques...[1] Вылечу... тут музыка... Монмартр... не слышу... Анна Герман... нежность...
— Оставь, Ксю, мой телефон издыхает. Ты ничего не слышишь.
Соболев вернулся домой, в прихожей скользнул взглядом по серебристому символу новой философии тихохода — тросточке; прошёл в кухню, где на него с упрёком взирал её кот, бросил Фрэнсису куриную лапу, потом отыскал в ноутбуке фотографию с выставки в Париже. И долго смотрел на телескопического карася в бокале — она его не посылала, конечно же. Разгорячённый мозг после тыловой контузии. Довлеющий фантом последней привязанности.
Соболев достал бутылку коньяка, налил полный стакан и выпил.
В тот день он чистил наградной пистолет усерднее и дольше обычного.
[1] Ты мне нужен (франц.).
Редактор: Наталья Атряхайлова
Корректор: Вера Вересиянова
Все избранные рассказы в Могучем Русском Динозавре — обретай печатное издание на сайте Чтива.