### История 1: Запах дождя и скошенной травы
Я приехал в деревню к бабушке на всё лето, чтобы написать диплом. Первое утро началось с густого тумана над рекой и криков петухов. За хлебом нужно было идти на другой конец села, мимо покосившихся плетней. Я заблудился в трёх соснах, вернее, в двух избах и сарае. Внезапно туман рассеялся, и я увидел её, поливающую мальвы у калитки. В руках у неё была старая жестяная лейка, выкрашенная голубой краской. Она была в простом ситцевом платье, а волосы заплетены в одну тугую косу. «Ты к бабе Вале, наверное, новый внук?» — спросила она, даже не обернувшись. Я растерялся, не понимая, как она догадалась. Оказалось, в деревне всё известно в первый же час после приезда любого чужака. Она показала мне короткую тропинку через овраг. Мы разговорились о простых вещах: о том, что дождь будет к вечеру, о назойливых комарах. Её звали Катя, и она доила коров в шесть утра каждое утро. Я стал просыпаться с первыми лучами, чтобы «случайно» встретить её на пути к колодцу. Мы пили чай с её малиновым вареньем на крылечке её дома. Она смеялась над моей городской беспомощностью, но учила без раздражения. Прошло лето, а диплом мой был полон описаний не архитектуры, а её глаз цвета спелой ржи. Я уезжал последним автобусом, она вышла проводить меня до околицы. Никаких клятв мы не давали, только молча смотрели на пыльную дорогу. В городе пахло бензином и асфальтом, и я скучал по запаху её двора. Мы писали друг другу настоящие бумажные письма в конвертах с марками. Катя описывала закаты, первую изморозь на паутине, тёлкину первую стельку. Я отвечал стихами, которые раньше считать глупыми. Через год я вернулся уже не гостем. Я привёз с собой чемодан книг и старый пишущий столик. Она встретила меня там же, у калитки с мальвами, только лейка была новая. Мы поженились в сельской церквушке, где пахло воском и яблоками. Теперь наши дети бегают по той самой тропинке через овраг. Иногда я смотрю на неё, спящую рядом, и не верю своему везению. Бабушка Валя, моя покровительница, только подмигивает с фотографии на стене. А диплом мой так и лежит где-то на антресолях, пылится без дела. Но главную работу своей жизни — любовь — я сдал на отлично.
### История 2: Таксистка из Тарасовки
Моя машина сломалась на просёлочной дороге в пятидесяти километрах от райцентра. Дождь лил как из ведра, а сигнал сотового пропал вместе с последней надеждой. Я побрёл по глинистой размытой дороге, проклиная все светлые идеи о «поездке на природу». В полукилометре маячил одинокий огонёк, оказавшийся придорожным кафе-закусочной. Внутри пахло жареной картошкой и влажной собачьей шерстью. За стойкой, облокотившись на локти и читая потрёпанный журнал, сидела она. Представилась Аней, дочкой хозяев, которые уехали в город. «До Тарасовки довезу?» — предложила она неожиданно, кивнув на старенький «Жигулёнок» за окном. Так я познакомился с единственной деревенской таксисткой на всю округу. Она виртуозно правила по разбитым дорогам, объезжая каждую лужу. Мы болтали всю дорогу, и я узнал, что она училась в городе, но вернулась помогать родителям. Её рассказы о жизни в деревне были полны иронии и невероятной любви к этому месту. Через неделю я специально приехал в ту закусочную, чтобы вернуть ей забытый зонт. Аня не удивилась, как будто ждала. Мы стали видеться каждые выходные, я стал её постоянным пассажиром. Я влюблялся в каждую берёзовую рощу, которую она мне показывала из окна машины. Она научила меня различать травы, собирать грибы не как горожанин, а как местный. Прошло два года наших воскресных поездок по окрестным полям и лесам. Я помогал её отцу чинить крышу, а маме солить капусту в огромных кадках. Городская жизнь постепенно стала для меня сном наяву, а реальностью — этот дом. Я продал свою городскую квартиру, вызвав шок у коллег и друзей. Теперь у нас свой небольшой гостевой домик и та самая закусочная, которую мы расширили. Аня до сих пор иногда садится за руль, чтобы прокатить меня по «нашему» маршруту. Мы проезжаем то самое место, где когда-то сломалась моя машина. Я всегда целую её в висок и говорю «спасибо» за ту поломку. Дождь за окном теперь не пугает, а навевает чувство абсолютного покоя. Наша дочка уже знает все тропинки в лесу и помогает маме печь блины. А старый «Жигулёнок» стоит в сарае как памятник нашей встрече. Мы иногда заводим его, и он тарахтит, будто смеётся над нашей историей. История, начавшаяся с поломки, оказалась самым исправным механизмом в моей жизни.
### История 3: Библиотекарь в избе-читальне
Меня, молодого журналиста, отправили в глухую деревню писать материал о «культурной жизни на селе». Я скептически ходил между полузаброшенными домами, ища обещанный «очаг культуры». Очагом оказалась крошечная изба-читальня, где в единственной комнате стояли три стеллажа с книгами. За столом, ремонтируя потрёпанный том Чехова, сидела девушка с невероятно спокойным лицом. Её звали Лида, и она была библиотекарем, учителем и клубным работником в одном лице. Она завела грампластинку с вальсом, чтобы «создать атмосферу» для интервью. Её рассказы о сельских праздниках, спектаклях и вечерах поэзии звучали как волшебная сказка. Я пробыл в деревне три дня вместо одного, придумывая новые вопросы. Мы читали вслух Бродского при свете керосиновой лампы, потому что свет выключили. На прощание она дала мне на время томик Пастернака, завёрнутый в газету. Вернувшись в город, я не мог писать ни о чём, кроме этой избы и её хранительницы. Я стал присылать в библиотеку посылки с книгами, которые находил в букинистических магазинах. Мы начали переписываться, и её письма были литературными шедеврами о простой жизни. Через полгода я снова приехал, уже без редакционного задания, по зову сердца. Помогал ей красить ставни и разбирать завалы в фонде, где нашёл уникальные издания. Каждый вечер мы слушали ту самую пластинку с вальсом, и я наконец пригласил её танцевать. Под скрип иглы по винилу мы кружились среди стеллажей, и мир сузился до размеров этой комнаты. Я понял, что хочу слушать этот вальс каждый день до конца своих дней. Переезд в деревню стал самым логичным решением в моей жизни. Теперь мы ведём кружок для местных детей и пишем вместе книгу об истории края. Наши городские друзья приезжают в гости за тишиной и тем самым вальсом. Иногда по вечерам мы всё так же читаем друг другу вслух. Лида говорит, что я стал лучшим экспонатом её библиотеки — живым и говорящим. А томик Пастернака так и стоит на нашей полке, всё в той же газетной обёртке. Я больше не пишу репортажи, но наш совместный дневник уже потолще любого романа. И в этом романе каждая глава начинается со скрипа двери её избы-читальни. Эта дверь открылась для меня в новую жизнь, полную смысла и простого счастья.
### История 4: Пасечница
Я снимал домик в деревне, чтобы оправиться после тяжёлого разрыва с невестой. Хотел только тишины и одиночества, но соседская пчела имела на этот счёт другие планы. Ужалив меня в шею, она привела меня на соседний участок, к высокой изгороди. Я постучал в калитку, и мне открылась девушка в защитной сетке на лице, с дымарём в руке. «Заходи, сейчас вытащу жало», — сказала она спокойно, как врач скорой помощи. Её звали Оля, и она была местной пасечницей, унаследовавшей дело деда. В её доме пахло мёдом, воском и сушёными травами, и этот запах сразу успокоил меня. Она не спрашивала ни о чём, просто принесла чай с тремя видами мёда и лепёшку. Сидя на её кухне, я впервые за месяцы почувствовал, как напряжение покидает плечи. Я стал заходить к ней часто, сначала под предлогом купить мёда, потом просто так. Она научила меня подходить к ульям без страха, считывать их ровное, деловое гудение. Под её сеткой я разглядел улыбку и умные, внимательные глаза цвета гречишного мёда. Оля рассказывала о жизни пчёл как о самом удивительном романе. Через месяц я уже помогал ей качать мёд, и золотая тягучая струя казалась мне живым чудом. Мои городские проблемы стали казаться мелкими и неважными рядом с ритмом природы. Однажды, когда мы сидели на крыльце, я рассказал ей всё о своём прошлом, о боли и предательстве. Она слушала молча, а потом сказала: «Пчёлы не терпят горечи. И я тоже». Это была самая честная и исцеляющая фраза, которую я когда-либо слышал. Я остался в деревне навсегда, купив заброшенный дом рядом с её пасекой. Теперь у нас общее дело, общий мёд и общая, сладкая, как липовый взяток, жизнь. Мы кочуем с ульями по полям, следя за цветением разных медоносов. Наши дети с детства знают, как вести себя с пчёлами и любят есть мёд прямо из сот. Иногда я смотрю на старый шрам от того укуса на шее и смеюсь. Та пчела была лучшим сватом в мире, она привела меня к самой золотой женщине. Теперь, когда я чувствую горечь, я просто иду на пасеку и вдыхаю воздух, полный труда и гармонии. А Оля больше не носит сетку, когда мы работаем вместе. Говорит, что я уже свой, и пчёлы это чувствуют. Мой старый костюм с галстуком висит в шкафу как реликвия прошлой жизни. Новая жизнь пахнет воском, дымом и её волосами, в которых всегда запутана пара цветков клевера.
### История 5: Пряха
Моё хобби — этнография, и я искал в деревнях старинные узоры для своей диссертации. В селе Веретье мне указали на бабу Маню, но баба Маня уже плохо видела и направила меня к своей внучке. Внучка, Таня, сидела за огромной старинной прялкой, и её пальцы двигались с невероятной скоростью. Нить выходила из кудели ровная, живая, будто сама пела под скрип колеса. На стенах её светёлки висели готовые полотна с диковинными птицами и древами жизни. Она не просто повторяла узоры, а сочиняла новые, вплетая в них современные мотивы. Мы проговорили несколько часов, а я забыл включить диктофон, настолько был поглощён. Она показала мне сундук с наследием: скатертями, рушниками, понёвами её прабабушек. Каждый узор имел имя и историю, которую Таня знала наизусть. Я остался в деревне на неделю, снимая комнату у её соседки, и приходил каждый день. Она учила меня читать орнаменты как книгу, видеть в них заговоры, послания, молитвы. Моя диссертация из сухого научного труда превратилась в поэму о живой традиции. Я влюбился в её руки, в专注ный взгляд, в тихий голос, объясняющий символику ромба. Когда пришло время уезжать, я понял, что не могу увезти с собой только фотографии. Я попросил её связать мне шарф, какой она захочет, чтобы он хранил тепло её светёлки. Через месяц я получил посылку: шарф с узором «путешественник» и письмом с приглашением на праздник пряхи. Я приехал и больше не уехал. Теперь у нас общая мастерская, где я веду записи, а она ткёт и прядёт. Мы возрождаем промысел, у нас уже есть ученики из окрестных сёл. Днём слышен стук ткацкого стана, а по вечерам — скрип прялки, как в старину. Наши дети бегают под ногами среди мотков цветной шерсти. Иногда, когда я смотрю на готовое полотно, я вижу и нашу историю. Она вплетена туда нитями разных цветов: синей тревоги, золотой надежды, красной любви. Моя диссертация благополучно защищена и пылится на полке. Но главная книга — альбом с узорами нашей семьи — пишется каждый день. Таня говорит, что я стал частью узора, его защитной каймой. А тот первый шарф я храню в сундуке, как самую ценную реликвию. И когда я его надеваю, то снова чувствую запах той светёлки: шерсти, дерева и надежды.
### История 6: Фельдшер на скорой помощи
Я работал водителем на районной «скорой», и наш участок включал десяток отдалённых деревень. В одной из них, Кузьминке, жила местный фельдшер, которую все звали просто «Настя-спасительница». Выезжали мы туда часто: то давление у бабки, то ребенок с температурой, то травма. Настя всегда встречала нас у въезда в деревню, чтобы быстро сориентировать и помочь. Она была невероятно энергичной, с твёрдым взглядом и мягкими, умелыми руками. Я восхищался её самоотверженностью и тем, как её любили и уважали все жители. Однажды зимой мы застряли в сугробе в двух километрах от деревни с больным ребенком на борту. Я вызвался бежать за помощью, и первой, кого я встретил на лыжне, была она. Настя уже шла нам навстречу на своих деревянных лыжах, таща за собой санки. Мы вдвоём доставили ребёнка в её медпункт, а потом она на тракторе вытащила нашу машину. Отогреваясь у её печки, я смотрел, как она возится с чайником, и понял, что хочу это видеть всегда. После того случая я стал находить причины для лишних выездов в Кузьминку. Привозил ей медицинские журналы, которые выписывал на свой счёт, и новые лекарства. Мы пили чай после вызовов, и её рассказы о деревенских буднях были лучше любого сериала. Я понял, что её решимость и доброта — это то, чего мне не хватало в жизни. Однажды я приехал не по вызову, с букетом простых полевых цветов и одним вопросом. Она улыбнулась и сказала: «А я уже думала, когда же ты, наконец, спросишь». Теперь мы работаем вместе: я за рулём, она — в кузове нашей «скорой». Мы объехали все окрестные деревни, и нас знают в каждом доме. Настя поступила в медицинский и стала врачом, но вернулась в свою деревню. Мы построили новый медпункт и живём при нём, потому что дежурства круглосуточные. Иногда ночью, когда нет вызовов, мы выходим на крыльцо и смотрим на звёзды. Она говорит, что звёзды здесь ярче, потому что люди добрее. Наши дети знают наизусть все просёлочные дороги и умеют оказывать первую помощь. Я уже не представляю жизни без тревожного ожидания вызова и её уверенного голоса в рации. Она — моя главная путеводная звезда, а я — её надёжное транспортное средство. И даже в метель я уверен, что мы не собьёмся с пути, потому что идём вместе. А тот сугроб, в котором мы застряли, стал нашей любимой семейной легендой. Мы смеёмся, что это был знак свыше, чтобы мы наконец встретились не на бегу. И теперь каждый снегопад для нас — не угроза, а напоминание о начале.
### История 7: Хранительница родника
Я приехал в деревню как турист-одиночка с палаткой, искал уединения у знаменитого Святого родника. Источник оказался ухоженным: цветы, скамейка, кружка на цепи, чистота. А у воды, склонившись над струёй, сидела девушка и что-то записывала в толстую тетрадь. Оказалось, она ведёт летопись родника: уровень воды, чистоту, кто приходил, какие оставили просьбы. Её звали Света, и она была местной, считала заботу о роднике своим долгом. Мы разговорились, и она показала мне тетради за двадцать лет, которые вела ещё её мама. Записи были полны наблюдений о природе, о людях, о тихой жизни этого места. Я задержался на день, потом на два, помогая ей чистить подходы и сажать цветы. Она знала каждую травинку, каждую птицу, и её знание было глубоким, не поверхностным. По вечерам мы сидели на скамейке, и она читала вслух самые трогательные записи из летописи. Я рассказывал ей о городе, и она слушала, как о далёкой, почти нереальной стране. Уезжая, я оставил в тетради свою запись: «Нашёл здесь источник не только воды, но и покоя. Вернусь». И вернулся. Через месяц, с рюкзаком, полным книг, и твёрдым намерением остаться. Снял старый дом и стал помогать Свете не как гость, а как соратник. Мы вместе благоустраивали территорию, и я вносил свои страницы в летопись. Через год я сделал ей предложение у самого родника, опустив кольцо в ледяную воду. Она сказала «да», и мы записали это в тетрадь под отдельным номером. Теперь у нас двое детей, и они тоже имеют право писать в семейную летопись. Мы принимаем туристов, рассказываем историю места, продаём мёд и травяные сборы. Света по-прежнему ведёт тетради, а я перевожу их в цифровой архив. Иногда я перечитываю первые записи, сделанные её рукой, и чувствую, как время замедляется. Этот родник стал центром нашей вселенной, источником всего хорошего в нашей жизни. Наши друзья из города приезжают сюда «на подзарядку» и завидуют нашей гармонии. Я благодарен той тропинке, что привела меня к воде, и той девушке, что сидела над ней. Она была похожа на нимфу этого источника, но оказалась самой земной и настоящей. А летопись пополняется новыми историями, и каждая из них — о простом, вечном счастье. И я знаю, что наши дети продолжат это дело, потому что источник должен жить вечно. Как и наша любовь, начавшаяся с чистой, как родниковая вода, встречи.
### История 8: Трактористка
Я приехал в село по рабочей командировке от агрохолдинга, чтобы оценить состояние техники. В огромном, пропахшем соляркой ангаре меня должна была встретить механик. Механиком оказалась она — высокая, в промасленной спецовке, с гаечным ключом в руке. Звали её Ира, и она разбирала двигатель старого «Беларуса» с ловкостью виртуоза. Я, городской инженер, пытался сохранить профессиональный вид, но был потрясён. Она за пять минут указала мне на все проблемы, которые я искал в бумагах полдня. Её знания были не из учебников, а из практики, из звука мотора и вида смазки. Мы провели весь день вместе, объезжая поля и проверяя комбайны, и она не умолкала. Её речь была немного грубовата, но честна, а глаза смеялись над моим чистым комбинезоном. Когда я уезжал, она крикнула мне вслед: «Привози в следующий раз нормальные запчасти, а не хлам!». Я не просто привёз запчасти, я добился перевода в этот филиал на постоянной основе. Стал её учеником, а она — моим строгим и справедливым учителем в мире железа и земли. Я влюбился в её уверенность, в сильные руки, в смех, когда у меня что-то не получалось. Мы встречались на рассвете у ангара и расходились затемно, пахнущие бензином и пылью. Однажды, когда мы чинили сеялку под проливным дождём, я вдруг поцеловал её прямо в грязи. Она оттолкнула меня, выругалась, а потом рассмеялась и поцеловала в ответ. Теперь мы муж и жена, и мы вдвоём управляем всей техникой в хозяйстве. У нас свой дом на краю села, гараж и две собаки, обожающие валяться в солярке. Ира по-прежнему главный механик, а я — её помощник и самый преданный фанат. По вечерам мы моем руки от машинного масла, и это наш особый, интимный ритуал. Иногда она надевает платье, и я не могу налюбоваться этой трансформацией. Наши городские родственники пожимают плечами, глядя на наш быт, но мы счастливы. Мы выращиваем хлеб, и в этом есть огромная, простая правда, которой мне не хватало. Ира учит нашего сына разбирать мотор, а дочку — водить трактор. Я смотрю на неё за завтраком и думаю, как мне повезло найти такую сильную женщину. Она научила меня не бояться грязи, тяжёлой работы и простых, честных чувств. И тот первый масляный след от её руки на моём отутюженном комбинезоне стал моим тату. Тату, которое означает: здесь живёт любовь, прочная, как сталь, и нужная, как хлеб.
### История 9: Смотрительница маяка на озере
Я художник-пейзажист, искал уединённое место для работы над новой серией картин. Мне рассказали про старое, заброшенное здание маяка на одном из лесных озёр. Добравшись на лодке, я обнаружил, что маяк не заброшен: дымок шёл из трубы, на верёвке сушилось бельё. На мой стук в дверь вышла она, в просторной рубахе, с кистью в руках — она красила перила. Звали её Маша, и она была смотрительницей, последней в династии, жившей здесь сто лет. Она разрешила мне поселиться в старой лодочной, если я буду помогать по хозяйству. Каждое утро я видел, как она поднимается на башню, чтобы зажечь лампу (теперь уже электрическую). Её жизнь была подчинена ритму света и воды, и в этой простоте была совершенная красота. Я писал её в разных образах: с фонарём, с книгой на причале, за штопаньем сети. Сначала сердилась, потом смирилась, а потом стала давать советы по композиции. Оказалось, она тоже рисует, но только для себя, акварелью в старом альбоме. Её картины были гимном этому озеру, этому дому, этому небу. Мы стали работать бок о бок, в тишине, прерываемой только криком чаек и плеском волн. Я забыл о городе, о выставках, о всей прежней жизни, полной суеты и тщеславия. Однажды ночью разыгрался страшный шторм, и нам пришлось вместе отстаивать лодки. Мокрые, продрогшие, мы грелись у печки, и в ту ночь я остался в её доме навсегда. Теперь мы оба смотрители маяка. Я поднимаюсь на башню в плохую погоду, а она — в ясную. Мы ведём журнал наблюдений за погодой, птицами и состоянием озера. Мои картины теперь полны не только природы, но и её присутствия, тёплого и ясного. Иногда к нам приплывают туристы, и мы показываем им маяк и наш маленький музей. Мы продаём открытки с нашими рисунками, и на них всегда два силуэта у высокой башни. Дети наши растут как маленькие робинзоны, сильные, самостоятельные и любящие тишину. Иногда я смотрю, как она смотрит вдаль, и замираю от мысли, что это мой дом. Дом — не стены, а этот взгляд, этот свет в окне, который я вижу, возвращаясь с рыбалки. Я нашёл не просто натуру для картин, я нашёл главный маяк в своей жизни. И теперь мой внутренний компас всегда указывает только сюда, к этому берегу, к ней. А шторм той ночи я считаю нашим союзником, смывшим все последние сомнения. И каждая моя новая картина подписана двумя именами: моим и её.
### История 10: Дочь лесника
Я заблудился в лесу, погнавшись за удачным кадром для фотоохоты. Час, два, три — все деревья казались одинаковыми, а заряда в телефоне не было. Начинало смеркаться, и паника подступала к горлу холодными волнами. Вдруг я услышал лай и увидел огромную, похожую на волка, собаку, а за ней — девушку с корзиной грибов. «Ну, пошли, горожанин», — только и сказала она, повернувшись и не сомневаясь, что я пойду. Её звали Алина, она была дочерью местного лесника и знала эти леса как свои пять пальцев. Мы шли молча, только собака по кличке Тайга изредка оборачивалась, проверяя меня. Она привела меня к сторожке на опушке, где жила с отцом, и налила мне крепкого чаю. В доме пахло смолой, сушёными грибами и чем-то невероятно уютным. Её отец, суровый на вид мужчина, лишь кивнул и спросил, не видел ли я следов браконьеров. Я остался ночевать на жесткой койке под оленьей шкурой и спал как убитый. Утром Алина проводила меня до дороги, и на прощание дала горсть лесных орехов. «Заходи, если ещё заблудишься», — сказала она, и в её глазах мелькнула искорка. Я «заблудился» на следующих же выходных, нарочно, с гостинцами для Тайги. Стал частым гостем в сторожке, помогая по мере сил: колоть дрова, чистить тропы. Алина учила меня читать следы, различать птиц по голосам, находить съедобные коренья. Я влюблялся в лес через неё, и эта любовь была трепетной и глубокой. Через год её отец, видя моё усердие, предложил мне остаться помощником. Я уволился с офисной работы, вызвав всеобщее недоумение, и переехал в лес. Теперь мы с Алиной — одна команда. Мы обходим угодья, подкармливаем зверей зимой, боремся с пожарами летом. Тайга стала моей собакой, и мы понимаем друг друга с полувзгляда. Мы поженились в маленькой сельской церкви, и венчальные венки были из лесных цветов. Живём в той же сторожке, которую расширили и отремонтировали вместе. Наш сын сделал первые шаги на сосновых иголках, а дочь собирает землянику раньше, чем говорит. Иногда ночью я просыпаюсь от тишины и слушаю её дыхание и вой далёких волков. И понимаю, что настоящая жизнь — вот она, здесь, в этом глухом лесу, с этой женщиной. Я нашёл не просто путь из леса тогда, я нашёл путь к самому себе. И Алина была тем проводником, который не вывел к дороге, а привёл к дому. Теперь, когда я вижу заблудившихся туристов, я строго говорю: «Ну, пошли, горожане». И веду их к нашей сторожке, где уже пахнет хлебом и ждёт новая история. История, которая началась с того, что я потерялся, чтобы наконец-то себя найти.
**История 11: Учительница в малокомплектной школе**
Я был уставшим столичным репетитором, приехавшим в деревню к тётке в надежде на отдых. Рядом с домом стояла маленькая школа, и однажды я услышал, как из открытого окна льётся музыка. Заглянув внутрь, я увидел, как она, единственная учительница для всех классов, играет на пианино. Дети, разного возраста, сидели вокруг и пели хором какую-то старинную народную песню. Её звали Вера Петровна, и она была сердцем этой деревни, её культурным центром. Мы познакомились на следующий день, когда я принёс в школу пару коробок со старыми книгами от тётки. Она приняла дар с такой благодарностью, будто я вручил ей золотой слиток. Я задержался, помогая расставлять книги на почти пустых полках, и мы разговорились. Оказалось, она сама когда-то вернулась сюда после педагогического института, чтобы школа не закрылась. Её день был расписан по минутам: уроки для четырёх классов, кружки, подготовка к праздникам. Я стал заходить в школу всё чаще, сначала под предлогом ремонта полки, потом — чтобы починить проектор. Дети, сначала стеснявшиеся, скоро стали звать меня «дядей Лёшей из города» и просить помочь с задачками. Я наблюдал, как Вера Петровна с невероятным терпением и любовью объясняла материал сразу второклашкам и пятиклассникам. В её глазах горела такая искренняя преданность своему делу, что моя усталость от городской суеты начала таять. Как-то раз я предложил провести для старших ребят урок английского, и она согласилась с радостным вздохом. После урока мы пили чай в крошечной учительской, и она рассказала, как борется каждый год за то, чтобы школу не объединили с соседской. Я слушал и понимал, что никогда в жизни не встречал человека, настолько наполненного смыслом. Мои двухнедельные каникулы закончились, а я продлил отпуск, сославшись на болезнь. Я водил детей в походы, ставил с ними спектакли, и с каждым днём моё решение крепло. Однажды вечером, провожая её до дома, я сказал: «Вера, я остаюсь. Возьмёте меня помощником?». Она остановилась и долго смотрела на меня, а потом просто кивнула, и на её глазах блеснули слёзы. Теперь мы муж и жена, и мы вдвоём ведём нашу малокомплектную школу. Я учу детей английскому и информатике, а она — всему остальному, от математики до музыки. Мы выиграли грант, отремонтировали здание, и теперь к нам даже привозят ребят из соседних деревень. Наши собственные дети растут в школьном дворе, и для них все ученики — старшие братья и сёстры. Иногда по вечерам мы проверяем тетради, и я смотрю на её профиль в свете настольной лампы. Я нашел не просто любовь, я нашёл настоящее дело, дом и ту самую Веру, в которую можно верить. А та старая пианино до сих пор стоит в классе, и мы иногда играем на нём в четыре руки. И кажется, что мелодия нашей жизни — это весёлый и строгий школьный вальс, который будет звучать здесь ещё очень долго.