ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ: ИСПОЛИН ПРОТИВ ДУХА, ШЁПОТ ПРОТИВ КРИКА
Сцена 1: Камень о камень.
Илья Муромец не бился со Стражем. Он вступал в диалог с ним. Древний идол был слепой силой, грубым воплощением памяти земли о самой себе — тяжёлой, медленной, безжалостной. Илья же был духом камня, заключённым в сознание человека. Его оружием была не только масса, но и разум.
Живая каменная броня, призванная им, не была монолитом. Она состояла из тысяч пластин, скреплённых силой его воли, и могла менять форму. Когда первый исполин, с грохотом ломая сосны, обрушил на Илью кулак размером с повозку, тот не стал блокировать удар. Его броня раскрылась в точке контакта, приняла удар, поглотила кинетическую энергию и, скрежеща, перераспределила её по всей структуре, тут же превратив в обратное движение. Илья не отлетел. Он сделал шаг вперёд, и из его плеча, как таран, выдвинулась кристаллическая шпора. Он ударил не в «тело» идола, где камень был толще сажени, а в сустав его каменной «руки» — в место, где проходила слабая, проседающая линия тектонического разлома, прочувствованная его внутренним «Каменем».
Раздался оглушительный треск, не похожий на удар. Это был звук ломающейся геологии. Каменный кулак исполина отклонился, траектория удара сместилась, и гигант, не потеряв равновесия, но сбитый с ритма, грузно накренился, вдавливая в землю целую рощу.
Илья почувствовал обратную связь — волну древней, немой ярости, ударившую в его сознание. Он увидел обрывки «памяти» камня: набегающее море ледника, извержение вулкана, первые люди у его подножия, приносящие жертвы… и боль, страшную боль от насильственного пробуждения.
— Я знаю, — прошептал Илья, его голос терялся в скрежете. — Я тоже не просил этого. Усни. Вернись.
Но ритуальный крик Марьи, искажённый болью, бился где-то на фоне, подпитывая идола. Исполин выпрямился. В его глазницах магматический свет вспыхнул ярче. Он не видел Илью как врага. Он видел его как помеху, камешек в сапоге, который нужно стряхнуть.
Сцена 2: Дипломат на поле боя.
Добрыня Никитич не побежал прямо в круг. Он побежал по дуге, используя падающие деревья и поднятую пыль как прикрытие. Его ум работал с холодной скоростью. Подавить ритуал? Классика: нарушить круг, разбить жаровни, перебить заклинания. Но Колдун был профессионалом. Его круг был укреплён, вероятно, имел автономную защиту.
Поэтому Добрыня избрал иной путь. Он вытащил не флакон с кислотой, а небольшую деревянную коробочку, из которой послышалось нежное жужжание. Внутри сидели три осы с телами из янтаря и крыльями из слюды — камнерезки, редкие духи, питающиеся слабыми местами в минералах. Он шепнул им команду на языке тварей, указывая на черные камни, образующие периметр круга. Осы вылетели, невидимые в суматохе.
Затем Добрыня остановился, укрывшись за пнем, и поднял свою флейту. Но заиграл он не для лесных духов. Он заиграл контр-мелодию. Он слушал, скрипя зубами, выкрикиваемые Колдуном слова обряда — наскоро состряпанную, но мощную смесь протославянских корней и тёмных инверсий. И своей игрой — резкой, диссонирующей — он вплетал в эту магическую ткань чужеродные нити. Нити сомнения. Нити вопроса. Он не ломал заклинание. Он пытался его перехитрить, внести сбой в его чистоту, как песок в шестерёнки.
Колдун почувствовал вмешательство. Он обернулся, его лицо, наконец-то освещённое пламенем жаровен, оказалось не старым и злобным, а относительно молодым, истощённым фанатичным трудом, с горящими идеей глазами.
— Дипломат? — его голос, усиленный магией, пронесся над полем. — Ты пытаешься вести переговоры с бурей? Уходи. То, что я делаю, — это хирургия. Мир болен вашей цивилизацией. Я возвращаю ему первозданную силу!
— Вы возвращаете ему смерть! — крикнул в ответ Добрыня, не прерывая игру. — Эта сила слепа! Она сокрушит и лес, и тебя самого!
— Я — проводник! Я стану его голосом! — завопил Колдун, и в его тоне впервые прозвучала не уверенность, а истеричная убеждённость мученика.
В этот момент одна из янтарных ос нашла микротрещину в базальтовом камне круга. Раздался тонкий, высокий звук, и камень лопнул, рассыпавшись на чёрный песок. Защита круга дрогнула.
Сцена 3: Война иллюзий.
Алеша Попович понял, что ослепить Колдуна простым миражем — бесполезно. Тот работал не глазами, а волей, слушая ритм земли и крик Марьи. Нужно было ударить по его восприятию реальности.
Алеша закрыл глаза и погрузился в самое опасное: в создание не внешней иллюзии, а внутренней галлюцинации. Он вытащил из кармана крошечное зеркальце, поймал в него отражение кричащей Марьи и… исказил его. Он послал Колдуну не прямой образ, а ощущение. Ощущение, что связь с исполином вдруг стала не односторонней командой, а двусторонним потоком. Что в обратную сторону хлынула не только сила, но и сознание камня — древнее, чужеродное, пожирающее.
Восприятие Колдуна на миг исказилось. Ему почудилось, что каменный идол оборачивается не к городу, а к нему. Что пустые глазницы смотрят прямо в его душу. Он инстинктивно отпрянул, на мгновение ослабив хватку над ритуальными нитями, державшими Марью.
Этого мгновения хватило.
Сцена 4: Зверь и цепь.
Волк-Царевич был не мышлением, а чистой яростью на четырёх лапах. Он не видел круга, защиты, магии. Он видел цепь. И женщину в её конце. И человека, причиняющего ей боль.
Он влетел в ослабленный круг, словно пушечное ядро. Магические барьеры, уже расшатанные Добрыней и треснувшим камнем, лопнули с хрустом рвущейся паутины. Колдун, опомнившись от галлюцинации, взмахнул посохом. Из его навершия вырвалась чёрная молния, пахнущая озоном и гнилью.
Волк не уворачивался. Он принял удар на плечо. Шерсть вспыхнула, плоть задымилась, но проклятая кровь, та самая капля Змея Горыныча, среагировала. Яд чар был нейтрализован, оставив только физический ожог. Боль лишь подлила масла в ярость.
Один прыжок. Удар когтистой лапы по посоху. Дерево треснуло, кристалл на вершине взорвался, осыпав Колдуна осколками. Второй прыжок — уже к столбу.
Глаза Марьи встретились с глазами зверя. В них не было страха перед монстром. Было облегчение. И приказ. Она судорожно кивнула на цепь у своего запястья. Это была не обычная сталь. Она была пронизана тем же чёрным минералом, что и камни круга, и питалась её силой.
Волк вцепился в цепь клыками. Металл завизжал, но не поддавался. Слюна зверя, кипящая от ярости и древней крови, шипела на холодном металле. Он упирался лапами в столб и рвал. Мускулы вздулись под шкурой. Сухожилия натянулись, как канаты. Раздался скрежет — и звено цепи лопнуло не от физической силы, а от того, что воля зверя, его чистое, неистовое желание, на миг перевесило магическую связь.
Марья рухнула на землю, освобождённая. Её пение оборвалось.
И тут же на поле битвы наступила странная, звенящая тишина. Прервался крик, питавший идола.
Сцена 5: Пауза перед бурей.
Каменный исполин, занесший для нового удара по Илье свою гигантскую «руку», замер. Багровый свет в его глазницах померк, замедлился, стал мигать с перебоями. Он издал протяжный, растерянный гул, похожий на вопрос.
Илья, чья броня была испещрена трещинами, а из разбитой губы текла не алая, а серая, как глина, кровь, опустил руки.
— Слушай, — снова прошептал он, обращаясь не к идолу, а к духу внутри него. — Боль кончилась. Тебя больше не держат. Усни. Вернись в сон земли. Твоя стража не нужна. Мир… он уже другой.
Колдун, оглушённый и окровавленный, поднялся на колени. Он смотрел на разорванную цепь, на свободную Марью, прижимаемую к мохнатой груди волком, который уже начал обратное превращение, скуля от боли и облегчения.
— Нет… — простонал он. — Нет… вы не понимаете… нужно было очистить… нужно было всё начать сначала…
— Начинать нужно с тишины, а не с крика, — сказала Марья Моревна. Её голос был сорван, хрипл, но в нём звучала нечеловеческая, природная твердость. Она смотрела на Колдуна без ненависти. С жалостью. — Ты слушал землю, но слышал только свой собственный страх. И назвал его силой.
Добрыня и Алеша подбежали к ним, готовые к последней схватке. Но Колдун лишь бессильно опустил голову. Казалось, всё кончено.
И тут земля содрогнулась снова. Но на этот раз не здесь.
С холма, где стояли «Три Сестры», донёсся новый, ещё более чудовищный скрежет. И второй, и третий. Багровый свет зажёгся не в одной, а в трёх парах каменных глаз.
Марья в ужасе вскрикнула.
— Он… он не будил их по очереди! Он связал их в одну сеть! Я разбудила первого… а моя боль, мой крик… пошли по связи и разбудили остальных! Это цепная реакция!
Колдун поднял голову. На его губах появилась безумная, торжествующая улыбка.
— Видите? Даже ваша победа… это часть обряда! Вы освободили Голос… и теперь ничто не мешает ей кричать в агонии! И все Три проснутся! И тогда… тогда миссия будет выполнена!
Волк, уже почти снова князь Всеволод, получеловек-полузиверь, срывающимся голосом спросил:
— Можно остановить?
Марья, сжимая его руку, смотрела на три пары зажигающихся вдали багровых звёзд. В её глазах мелькнуло отчаяние, а затем — страшная решимость.
— Можно. Но для этого… нужно спеть им не крик боли. Нужно спеть колыбельную. Такую тихую и такую сильную, чтобы она перекрыла эхо моего страха. Одной… я не справлюсь. Мне нужен голос, равный моему. Голос, который тоже знает боль камня и зов земли.
Все взгляды медленно повернулись к Илье Муромцу.
Инженер-Вещевик 1-го ранга стоял, глядя на свои потрескавшиеся каменные руки. На его неподвижном лице боролись ужас и долг. Пение колыбельной древним идолам значило одно — полностью открыться своему внутреннему «Каменю». Рискнуть тем, что от его человечности, от Ильи Муромца, после этого может ничего не остаться.
Далеко на холмах, с оглушительным рёвом, от земли оторвались три исполинские тени. «Три Сестры» проснулись. И пошли. Не к городу. Они пошли друг к другу, чтобы соединиться в нечто единое и невообразимо разрушительное.
Илья поднял голову. В его каменных глазах отразился багровый свет трёх пар глаз.
— Что нужно делать? — спросил он. И в его голосе не было сомнений. Был приказ самому себе.