Стотысячная толпа против тридцати пяти казаков. Почему автора «Горя от ума» растерзали в Тегеране? Был ли это стихийный бунт фанатиков или спланированная операция британской разведки? История алмаза «Шах», которым персидский владыка откупился за кровь русского гения, и тайна дуэльного шрама, ставшего единственным посмертным документом дипломата.
В Тегеране стоял сухой, колючий холод января 1829 года. Воздух в узких улочках, зажатых между глухими глинобитными стенами, казался густым от напряжения. Город, словно растревоженный улей, гудел. В дымных кофейнях, на шумных базарах и в тишине мечетей шептались, злобно косясь в сторону здания с двуглавым орлом на фасаде: «Гяуры забрали нашего казначея! Гяуры прячут женщин! Гяуры смеются над шахом!»
Полномочный министр России Александр Сергеевич Грибоедов стоял у окна посольского особняка. Он поправил очки — привычный жест, скрывающий усталость, — и машинально потер левую кисть. Там, под тонкой лайковой перчаткой, ныл старый шрам на мизинце. Метка судьбы. Единственное доказательство того, что он вообще существовал в этом мире, где дипломатия переплелась с кровью.
Ему было всего тридцать четыре года. Или тридцать девять? Даже сейчас, на пороге вечности, эта тайна оставалась нераскрытой.
Печать отверженного и бремя гения
Вся жизнь Александра Грибоедова была похожа на сложную шахматную партию, где он играл черными, постоянно защищаясь. Даже дата его рождения была загадкой, которую он сам же и запутал. В официальных бумагах он указывал 1795 год, но в кругу близких называл 1790-й. Этот выбор был не случайным капризом, а глубоко личной драмой. Его мать, Настасья Федоровна, вышла замуж лишь в 1792 году. Выбрав 1790 год, он словно признавал себя «незаконным», бастардом, чье появление на свет опередило церковное благословение.
Возможно, именно это скрытое клеймо, эта внутренняя уязвленность и сформировали его характер — желчный, насмешливый, требовательный до жестокости. Он всю жизнь доказывал свое право быть лучшим. И доказал. В одиннадцать лет — студент Московского университета, в тринадцать — кандидат словесности. Он владел французским, немецким, английским, итальянским, греческим, латынью, а позже — персидским, арабским и турецким.
«Поверь мне, Петруша, у кого много талантов, у того нет ни одного настоящего», — с грустью говорил он своему другу Петру Каратыгину. Он ошибался. Его таланты были настоящими, но они разрывали его на части. Блестящий дипломат, виртуозный пианист, чьи вальсы до сих пор звучат в концертных залах, и автор одной-единственной, но гениальной комедии «Горе от ума».
Но здесь, в сердце враждебной Персии, все таланты затмило одно качество, ставшее для него роковым: фатальная, самоубийственная честность.
Тень Шереметева и выстрел в Тифлисе
Чтобы понять, почему посол великой державы оказался в ловушке в Тегеране, нужно вернуться на двенадцать лет назад, в холодный Петербург.
12 ноября 1817 года на Волковом поле состоялась дуэль, вошедшая в историю как «четверная». Это было редкое и жестокое событие: стреляться должны были не только противники, но и их секунданты. Причиной стала балерина Авдотья Истомина, из-за которой поссорились граф Завадовский и кавалергард Василий Шереметев.
Грибоедов был секундантом Завадовского. Он жил в квартире Завадовского, где и гостила Истомина, что дало повод для сплетен. Шереметев был убит. Эта смерть легла тяжким грузом на совесть Александра Сергеевича. Он чувствовал себя соучастником убийства.
Возмездие настигло его через год, в Тифлисе. Второй секундант, корнет Александр Якубович, известный бретер и отчаянный человек, потребовал своей очереди. Дуэль состоялась 23 октября 1818 года в овраге за городом. Якубович, целясь, пообещал не убивать Грибоедова, но лишить его возможности играть на фортепиано.
Выстрел. Резкая боль. Пуля пробила левую кисть, раздробив кость мизинца.
Для музыканта это была трагедия. Грибоедов долго лечился, но палец перестал сгибаться. Он был вынужден носить специальный чехол-напальчник, чтобы скрывать уродство. Тогда, корчась от боли в тифлисском овраге, он не мог знать, что этот выстрел Якубовича станет его единственным посмертным паспортом. Судьба уже начала расставлять свои метки.
Триумф, ставший приговором
В Персию Грибоедов ехал не как поэт, а как победитель. Именно он, Александр Сергеевич, сыграл ключевую роль в завершении русско-персидской войны. Туркманчайский мирный договор 1828 года, текст которого он редактировал и отстаивал, был триумфом для России и катастрофой для Персии.
Условия были жесточайшими. Персия теряла Эриванское и Нахичеванское ханства (территорию современной Армении) и обязывалась выплатить гигантскую контрибуцию — 20 миллионов рублей серебром. Для разоренной войной восточной страны это была неподъемная сумма. Шах Фетх-Али был вынужден переплавлять золотую посуду и срывать украшения со своих жен, чтобы расплатиться с «северным медведем».
Народ голодал. На базарах Тегерана цены взлетели до небес. И виновником всех бед в глазах простых персов был он — «Вазир-Мухтар», полномочный посланник в очках, который вел себя так, словно он хозяин этой земли.
Грибоедов знал, что его ненавидят. В своей памятке для ведения дел он писал самому себе: «На словах и в переписке не сохранять тона умеренности — персияне его причтут к бессилию. Угрожать им бунтом за бунт». Он выбрал тактику силы. Но он не учел, что у его врагов тоже есть гордость. И есть память.
«Не оставляй костей моих в Персии»
Перед отъездом в Тегеран в жизни Грибоедова случилось чудо. В Тифлисе он, закоренелый холостяк и скептик, влюбился. Нина Чавчавадзе, дочь его друга, князя Александра Чавчавадзе, была прекрасна той особенной, грустной красотой, о которой слагают легенды. Ей было всего шестнадцать, ему — тридцать три.
Он признался ей в любви внезапно, словно бросился в омут. Они обвенчались в августе 1828 года. Но даже в этот светлый момент судьба подала мрачный знак: во время венчания Грибоедов, страдавший от приступов лихорадки, уронил обручальное кольцо. Звон металла о каменный пол церкви прозвучал как погребальный колокол.
Их счастье длилось всего несколько месяцев. Когда пришел приказ ехать в Тегеран, беременная Нина сопровождала мужа до Тавриза. Там они расстались. Прощаясь, Грибоедов сказал ей страшные слова, которые оказались пророческими: «Не оставляй костей моих в Персии. Если меня убьют, похорони в Тифлисе, в монастыре Святого Давида».
Он знал. Он чувствовал, что едет на смерть.
Евнух, который знал слишком много
В Тегеране события развивались стремительно. Главным врагом русского посла стал Аллаяр-хан, влиятельный сановник и родственник шаха. Он ненавидел Грибоедова лютой ненавистью, и эта ненависть искала лишь повода, чтобы выплеснуться кровью.
Повод нашелся в конце января. В ворота русской миссии постучал человек, закутанный в дорогие ткани, но с глазами, полными животного ужаса. Это был Мирза-Якуб — армянин по происхождению, обращенный в ислам, главный евнух шахского гарема и хранитель казны.
Мирза-Якуб был не просто перебежчиком. Он был «черным ящиком» персидского двора. Он знал всё: где спрятаны сокровища, кто с кем плетет интриги, какие тайны скрывают стены гарема. Для шаха его побег был не просто потерей слуги — это был удар по репутации, несмываемое оскорбление и угроза раскрытия государственных секретов.
Евнух ссылался на ту самую 13-ю статью Туркманчайского договора, которую писал сам Грибоедов. Статья гласила, что любой подданный Персии, желающий вернуться на родину (а Мирза-Якуб был родом из Эривани, отошедшей к России), имеет право на убежище в посольстве.
Грибоедов оказался перед страшным выбором. Выдать Якуба означало нарушить договор, проявить слабость и опозорить мундир русского посла. Оставить его — означало объявить личную войну шаху.
— Я не могу его выдать, — сказал Грибоедов своим помощникам. Лицо его было бледным, но голос твердым. — Русское знамя не выдает тех, кто ищет под ним защиты.
Вслед за евнухом в посольство прибежали две армянки из гарема Аллаяр-хана. Это стало последней каплей. Слухи, пущенные врагами посла, мгновенно разлетелись по городу: «Гяуры насильно удерживают наших женщин! Они заставляют их отречься от веры!».
30 января: День гнева
Утро 30 января (11 февраля по новому стилю) 1829 года в Тегеране началось не с молитвы, а с проклятий. Муллы в мечетях кричали о джихаде. Аллаяр-хан умело направил ярость голодной, нищей толпы на русских. «Идите в посольство! — кричали провокаторы. — Освободите пленных и убейте неверных!»
Гул толпы был слышен издалека. Сначала он напоминал шум прибоя, но с каждой минутой становился все отчетливее, превращаясь в единый, страшный вой. Сто тысяч человек. Фанатики, бедняки, солдаты, переодетые в лохмотья.
Охрана миссии состояла всего из тридцати пяти казаков. Тридцать пять против ста тысяч.
Когда первые камни полетели в окна, Грибоедов приказал запереть ворота. Он понимал, что помощи ждать неоткуда. Шахская гвардия бездействовала, наблюдая за происходящим со стен цитадели.
Штурм был хаотичным и жестоким. Толпа, вооруженная кинжалами, палками и камнями, смяла ворота. Казаки отстреливались до последнего патрона, потом пошли в штыки. Но что могут сделать три десятка героев против людского моря?
Александр Сергеевич Грибоедов встретил смерть в парадном мундире. По свидетельствам немногих выживших, он до последнего сохранял хладнокровие, пытаясь организовать оборону внутренних помещений. Он не просил пощады. Когда разъяренная толпа ворвалась в его кабинет, он, вероятно, успел подумать о Нине. Или о том, что его комедия так и осталась непонятой многими современниками.
Удар кинжала. Еще один. Потом — темнота.
Цена крови — алмаз «Шах»
Резня закончилась так же внезапно, как и началась. Посольство было разграблено, все сотрудники (кроме секретаря Мальцова, которому удалось спрятаться) были убиты. Тела выбросили во двор. Фанатики глумились над трупами, таская их по улицам города.
Тело Грибоедова было изуродовано до неузнаваемости. Голову отделили от туловища, одежду сорвали. Когда безумие улеглось, и русские смогли забрать останки, опознать посла оказалось почти невозможно.
Помогла та самая метка судьбы. На левой руке, на мизинце, был виден старый шрам и характерная деформация кости. След от пули Якубовича. Выстрел, прозвучавший в тифлисском овраге одиннадцать лет назад, позволил вернуть имя человеку, которого пытались стереть в пыль.
Чтобы избежать новой войны с Россией, шах Фетх-Али отправил в Петербург своего внука, принца Хозрев-Мирзу. Он вез богатые дары, главным из которых был легендарный алмаз «Шах» — безупречный камень весом в 88 карат, на гранях которого были выгравированы имена великих правителей Востока.
Император Николай I принял дар. Глядя на сверкающий кристалл, он произнес фразу, ставшую эпитафией дипломатической карьере Грибоедова: «Я предаю вечному забвению злополучное тегеранское происшествие».
Цена крови великого поэта была уплачена камнем.
«Английский след»: Версия без доказательств
Впоследствии гибель Грибоедова обросла множеством легенд. Советские историки 1930–50-х годов и писатель Юрий Тынянов в романе «Смерть Вазир-Мухтара» активно развивали версию об «английском следе». Логика была простой: Британия боялась усиления России в Азии. Туркманчайский мир делал Россию хозяином региона, и англичанам было выгодно устранить его автора и рассорить две империи.
Утверждалось, что британские агенты подкупали мулл и подстрекали толпу. Однако в архивах — ни в российских, ни в британских, ни в персидских — прямых документальных доказательств заговора так и не было найдено. Скорее всего, бунт был стихийным взрывом, порожденным унижением народа и жадностью местных ханов, а не тонкой игрой Лондона. Но эта версия живет до сих пор, добавляя истории конспирологический оттенок.
Черная роза Тифлиса
Тело Грибоедова, как он и просил, привезли в Тифлис. Согласно легенде, по дороге арбу с гробом встретил Александр Пушкин, путешествовавший в Арзрум. «Кого везете?» — спросил он. «Грибоедова», — ответили возчики. Эта встреча двух гениев на горной дороге стала символом трагической судьбы русской литературы.
Нина Чавчавадзе-Грибоедова, узнав о смерти мужа, преждевременно родила ребенка, который прожил всего час. Она больше никогда не вышла замуж, до конца своих дней носила траур, за что ее прозвали «Черной розой Тифлиса». Она пережила мужа на двадцать восемь лет и умерла от холеры, отказавшись покидать больных родственников.
Ее похоронили рядом с ним, на горе Мтацминда, у монастыря Святого Давида. На могильном камне она велела высечь слова, которые жгут сердце каждому, кто их читает:
«Ум и дела твои бессмертны в памяти русской, но для чего пережила тебя любовь моя?»