В кабинете деда Николая Петровича всегда пахло старыми книгами, крепким чаем и непоколебимым авторитетом.
Он был не просто дедом, а ректором Гуманитарного Университета, живым памятником знаниям и принципам. Поэтому ,когда он, смущенно похлопывая по паркету тростью, объявил, что «хочет познакомить семью с одним очень важным человеком», Сергей ожидал увидеть очередного седого академика.
В дверь вошла Екатерина.
Не Катя, а именно Екатерина – в безупречном платье, с улыбкой, отточенной, как алмаз.
Ей было едва за тридцать. Молодая, ослепительная, она говорила тихо, с придыханием, ловила восторженный взгляд деда, и ее рука, лежавшая на его рукаве, казалась белой хищной птицей.
Внука Сергея, студента того же университета, скрутило холодное недоумение. Это была какая-то насмешка. Памятник дал трещину, и в ней завелась яркая, ядовитая орхидея.
Инстинкт защитника рода заставил его начать расследование.
Друг в правоохранительных органах, пара запросов, наблюдение за ее соцсетями под чужим именем – и пазл сложился в грязную картину. «Катя» не работала.
Зато она жила в разных квартирах, меняла дорогие машины, а ее круг общения состоял из состоятельных мужчин «в возрасте», каждый из которых, судя по всплывавшим историям, переживал финансовый крах или скандальный развод после знакомства с ней. Профессиональная охотница за папочками. И ее новая цель – его дед.
Сергей кипел от праведного гнева. Он собрал досье – скриншоты, фото с чужими мужчинами, обрывки свидетельств.
Он видел себя рыцарем, спасающим короля-деда от сирены.
Не предупредив никого, он ворвался в пентхаус, который дед снимал «для работы». Его встретил запах дорогих духов, а не книг.
Николая Петровича не было. На пороге стояла она.
— Сергей! Какой сюрприз, — голос Екатерины был теплым, как мед.
Она была в шелковом халате, распущенные волосы пахли тропическими цветами.
— Коля задержался на совете. Зайдешь? Испугаешься меня?
Он вошел, чтобы изложить обвинения.
Но слова застряли в горле. Она водила его по роскошной квартире, налила коньяку, слушала с томной полуулыбкой.
Говорила не о деньгах, а о его дипломной работе, о которой знала от деда.
Говорила, что восхищается его преданностью семье.
Ее близость была одурманивающей. И в этой близости праведный гнев начал мутировать во что-то другое.
В азарт.
В вызов.
В странное, запретное влечение.
Он попытался заговорить о деде, о несоответствии. Она вздохнула, подошла ближе, поправила воображаемую соринку с его плеча.
— Ты такой же прямолинейный, как он. Наивный. Мир не черно-белый, Сережа. Иногда ,чтобы что-то получить, нужно сыграть по чужим правилам.
И тогда она его соблазнила.
Это не было грубым или насильственным. Это была тончайшая провокация, игра на его юношеском максимализме, на желании быть сильнее, умнее, хитрее самого деда.
Чтобы доказать, что он, Сергей, видит ее настоящую? Чтобы спасти деда, разоблачив ее на деле? Ложь, в которую он сам поверил в эту секунду.
Ему это понравилось. Это была победа и поражение одновременно. Взрыв, после которого рухнули все его принципы.
Он предал деда. Он предал свою девушку Аню, ждавшую его с репетиции в театральной студии, с ее простыми, ясными чувствами.
На следующее утро, в тяжелом стыде и опьянении, он потребовал у Екатерины ответа.
— Ты получил что хотел, — холодно сказала она, уже одеваясь.
— А что ты мне предложил? Юношескую страсть? У меня есть недвижимость, счета, стабильность. Твой дед дает мне это. Ты – нет.
— Но ты сказала…
— Я ничего не говорила, милый. Ты сам себе все придумал. Как и все мужчины.
Он ушел, раздавленный. Но не сдался. Через неделю, собрав остатки воли, он пришел к деду. Выложил перед ним все доказательства, дрожащим голосом рассказал о ее связях, о схемах.
О своем предательстве он умолчал, вырезав этот эпизод из памяти, как раковую опухоль.
Николай Петрович слушал молча, глядя не на скриншоты, а в окно. Его лицо, обычно живое, было маской мудрого, уставшего сатира.
— Я знаю, Сергей, — тихо произнес он наконец.
— Что?!
— Знаю если не всё, то многое. Про ее прошлое. Про то, что она – хищница. Знаю, что рано или поздно она обчистит меня до нитки.
Сергей онемел.
— Зачем тогда? Зачем ты все это терпишь?
Старик медленно повернулся к нему. В его глазах не было ни злости, ни слепоты. Только бесконечная, леденящая тоска.
— Потому что, внук, в свои семьдесят пять лет я предпочел быть последним «папочкой» в ее коллекции, чем одиноким стариком в тишине этого кабинета. Она дарит мне иллюзию. Иллюзию, что я еще жив. Что я еще не стал просто памятником самому себе. А что можешь предложить мне ты? Свою правду? Она слишком холодна для моего возраста.
Сергей вышел на улицу. Лил осенний дождь. Он смотрел, как капли стекают по витрине, стирая отражение его собственного лица. Он пришел раскрыть глаза деду, а в итоге ослеп сам.
Он думал, что борется с аферисткой, а ввязался в игру, где правил не знал никто: ни наивный юноша, ни мудрый старик.
Оба проиграли. Осталась только Екатерина, сухая и беспристрастная, как осенний дождь за окном, смывающий и грехи, и принципы, и саму память о том, какими они были когда-то.