Лариса Викторовна любила свои вечера. Это было то самое священное время, когда мир за окном мог катиться в тартарары, курс доллара — совершать кульбиты, а сосед сверху — упражняться в игре на тромбоне, но внутри её «двушки» царил абсолютный, звенящий дзен.
На плите доходил борщ. Не тот, что в столовой, жидкий и грустный, как осенний дождь, а настоящий — густой, цвета кардинальской мантии, с чесночным пампушечным духом, от которого у любого нормального человека случается неконтролируемое слюноотделение. Лариса, женщина пятидесяти четырех лет, работающая в отделе логистики и знающая цену каждой копейке, наконец-то чувствовала себя свободной.
Сын давно вырос и съехал в ипотечную студию на окраине, где теперь героически сражался с тарифами ЖКХ самостоятельно. Муж… ну, муж был категорией списанной.
Гена, Геннадий, Гендос — как его ни назови, суть не менялась. Три года назад он, гордо вскинув лысеющую голову, заявил, что «задыхается в атмосфере мещанства» и уходит искать себя. Себя он планировал искать в компании какой-то маникюрши из салона «Афродита».
Лариса тогда даже не заплакала. Она молча собрала ему чемодан, положила сверху три пары штопаных носков (на первое время, пока новая муза не освоит искусство трикотажа) и сменила замки на следующий же день.
И вот, спустя три года блаженной тишины, в дверь позвонили...
Звонок был настойчивый, требовательный. Так звонят либо коллекторы, либо люди, уверенные, что их ждут с оркестром и хлебом-солью. Лариса вытерла руки о полотенце с петухами, вздохнула, поправила халат и пошла открывать, прикидывая, не затопила ли она кого.
На пороге стоял Гена...
Выглядел он, прямо скажем, не как победитель по жизни. Куртка, когда-то кожаная и модная, теперь лоснилась на локтях, словно её регулярно смазывали салом. Под глазами залегли тени, в которых можно было спрятать небольшую деревню. А в руках он сжимал тот самый чемодан, с которым три года назад уходил в светлое будущее. Только теперь чемодан выглядел таким же побитым жизнью, как и его хозяин.
— Ну, здравствуй, Лара, — сказал Гена, пытаясь изобразить голливудскую улыбку, но вышло что-то среднее между оскалом и гримасой зубной боли. — Пустишь странника к очагу?
Лариса оперлась плечом о косяк, не спеша освобождать проход.
— Странники обычно в гостиницах останавливаются, Гена. Или у своих Афродит. А здесь, напоминаю, частная территория, свободная от посторонних мужчин.
— Ой, ну вот не начинай, а? — Гена поморщился, словно съел лимон. — «Посторонних». Мы с тобой, между прочим, двадцать пять лет одну лямку тянули. Это, знаешь ли, не кот чихнул. Память сердца, все дела.
Он ловко, по-тараканьи, просочился мимо Ларисы в коридор, пока она набирала воздух для возмущенной тирады. Знакомый запах дешевого табака и какой-то затхлости мгновенно убил аромат борща.
— Обувь сними! — рявкнула Лариса рефлекторно, прежде чем успела подумать, что вообще-то не собиралась его пускать.
Гена уже стягивал ботинки, которые явно просили каши, причем давно и настойчиво.
— Да я ненадолго, Лар. Так, перекантоваться. Жизнь, она ведь штука сложная, полосатая, как жезл гаишника. Сегодня ты на коне, завтра… ну, сам понимаешь.
Он по-хозяйски прошел на кухню. Лариса, чувствуя, как внутри закипает та самая «мещанская» ярость, пошла следом. Гена уже сидел за столом, сдвинув вазочку с печеньем, и жадно втягивал носом воздух.
— Борщом пахнет… Умеешь ты, Лариска, душу растравить. Нальешь тарелочку? А то я с утра маковой росинки не видел. Кризис, чтоб его, всех подкосил.
Лариса смотрела на этого человека и пыталась понять: где тот орел, который кричал, что она его «тянет на дно»? Перед ней сидел помятый воробей, промокший и жалкий. Жалость — чувство опасное, хуже невыключенного утюга. Но Лариса была русской женщиной, а у нас генетически заложено: сначала накорми, потом прибей.
Она молча достала тарелку, плеснула борща, кинула ложку на стол. Гена начал есть так, словно его год держали на диете из воды и сухарей.
— Ты зачем пришел, Гена? — спросила она ледяным тоном, садясь напротив и скрестив руки на груди. — Денег не дам. Сразу говорю. Сама зубы делаю, каждая тысяча на счету. Кредит за ремонт еще плачу, который мы с тобой, кстати, начинали, а заканчивала я одна.
Гена вытер губы рукавом (Лариса поморщилась), откинулся на стуле и сыто икнул.
— Меркантильная ты баба, Лариса. Всё о деньгах да о зубах. Нет бы о душе спросить. Как я там, что пережил…
— Как ты там, я в соцсетях видела, пока ты меня в черный список не кинул. На пляже с коктейлем. Красиво жил.
— Это было давно и неправда, — отмахнулся Гена. — Бизнес прогорел. Партнеры кинули, подставили по-крупному. Пришлось всё продать. Машину, гараж… Ну и с Иркой не сложилось. Оказалась она… человеком с низкой социальной ответственностью и высокими запросами.
— И ты решил, что «запасной аэродром» в моем лице примет с распростертыми объятиями?
— Не аэродром, а законная жилплощадь! — голос Гены вдруг окреп и приобрел неприятные визгливые нотки.
Лариса удивленно подняла бровь.
— Чего? Какая еще законная жилплощадь? Гена, ты, часом, головой не приложился, пока бизнес строил? Мы развелись три года назад. Суд был. Ты там был, я там была. Все бумаги подписаны. Квартира на мне, машина (которую ты разбил) осталась тебе. Всё честно.
Гена хитро прищурился, полез во внутренний карман куртки и вытащил какой-то мятый конверт.
— А вот тут, Ларочка, ты ошибаешься. Юридически неграмотно рассуждаешь. Я тут с людьми знающими проконсультировался. Срок исковой давности по разделу имущества — три года. Истекает он… — он демонстративно посмотрел на дешевые часы на запястье, — через неделю. Я, знаешь ли, вовремя спохватился.
— Ты о чем? — Лариса почувствовала, как холодок пробежал по спине. Не от страха, нет. От омерзения.
— О том, дорогая моя, что квартира эта приватизировалась в браке. Да, записана на тебя. Да, ты тут ремонты делала. Но приобретена она в браке? В браке. Значит, половина — моя. По закону. И я, как честный человек, пришел не с пустыми руками, а с претензией.
Он выложил на стол лист бумаги, исписанный мелким шрифтом.
Лариса рассмеялась. Смех получился сухим и колючим.
— Гена, ты забыл, что мы эту квартиру купили на деньги от продажи бабушкиной «сталинки»? Моей бабушки! У меня все документы есть. Ты там ни копейки не вложил, ты тогда третий год работу искал, «творец» непризнанный.
— А это ты в суде доказывать будешь, чья там бабушка и чьи деньги, — ухмыльнулся Гена, чувствуя, что инициатива переходит к нему. — Архивы поднимать, квитанции искать… А у меня, между прочим, прописка тут до сих пор не аннулирована. Я узнавал. Ты меня выписала? Нет. Пожалела, сказала «пусть висит, пока свое не купит». Вот я и не купил. Значит, живу по месту регистрации. Имею полное право.
Лариса действительно не выписала его тогда. Закрутилась, потом махнула рукой — коммуналка платится по счетчикам, какая разница. «Вот же простофиля старая», — ругнула она себя.
— Ты здесь жить не будешь, — отрезала она. — Собирай манатки и вали к маме в Саратов.
— Мама умерла полгода назад, квартиру сестра прибрала, меня даже не спросили, — буркнул Гена. — В общем, расклад такой, Лариса. Жить мне негде. Денег на съем нет. У меня есть право на половину этой халупы. Либо ты мне выплачиваешь мою долю — по рыночной стоимости, сейчас это миллионов пять-шесть, я прикидывал…
— Пять миллионов?! — Лариса чуть не поперхнулась воздухом. — За что? За то, что ты десять лет на диване лежал и телевизор смотрел?
— За совместно нажитое! — назидательно поднял палец Гена. — Либо… я заселяюсь. Прямо сейчас. В зал. Диван там, я смотрю, новый, удобный. Буду жить, пока не выплатишь. А будешь артачиться — продам свою долю. Сейчас такие конторы есть, они выкупают доли в квартирах. Заселят сюда семью из десяти человек с рынка, веселых таких, с барабанами и пловом. Они тебе быстро объяснят, как родину любить.
Лариса смотрела на него и не узнавала. Нет, это был не просто бывший муж-неудачник. Это был враг. Расчетливый, загнанный в угол крысолов, который решил, что эта квартира — его последний кусок сыра.
— Ты меня шантажируешь, Гена?
— Я предлагаю варианты, — он потянулся к кастрюле с борщом, чтобы налить добавки. — Кстати, хлеба черного нет? А то с батоном не то.
В этот момент в прихожей снова раздался звонок. Короткий, деловитый.
Лариса нахмурилась. Гостей она не ждала, соседи обычно стучали. Она вышла в коридор, глянула в глазок и замерла. Сердце пропустило удар, а потом забилось с удвоенной силой.
Вернувшись на кухню, она посмотрела на Гену, который уже крошил хлеб прямо в тарелку, разбрызгивая красные капли на чистую скатерть.
— Ешь, Гена, ешь, — сказала она странно спокойным голосом, в котором, однако, звенела сталь. — Набирайся сил. Они тебе сейчас понадобятся. Там, за дверью, не просто гости.
— А кто? Полицию вызвала? — усмехнулся он. — Не имеют права, я тут прописан!
— Хуже, Гена. Гораздо хуже.
Лариса пошла открывать, и на её лице появилась улыбка — не добрая, а такая, с какой самураи достают катану.
— Помнишь, ты говорил, что исковая давность три года? — бросила она через плечо. — Ты забыл один нюанс. И этот нюанс сейчас войдет в дверь...
Хотите узнать, кто стоял за дверью и какой козырь был в рукаве у Ларисы?
ЧИТАЙТЕ РАЗВЯЗКУ ИСТОРИИ ЗДЕСЬ