Оно лежало в витрине — наглое, бежевое, с кремовой розочкой сверху. Эклер. Рядом ещё десяток таких же. Но я смотрела на этот — конкретный.
Я стояла в супермаркете между стеллажами с хлебом и этой проклятой кондитерской витриной. В руке — корзина с молоком, яйцами и бананами для Тошки. За спиной — список из головы: проверить уроки у Алины, разобрать посудомойку, что-то там с ужином.
А глаза — прилипли к эклеру.
И я его захотела. Не «мы с детьми возьмём пирожные», не «надо бы купить к чаю что-нибудь». Нет. Я захотела его СЕБЕ. Одной. Втихаря. Спрятать и съесть, пока никто не видит.
От этой мысли лицо вспыхнуло так, будто я вслух сказала неприличное слово.
Внутренний прокурор
Знаешь это чувство, когда внутри кто-то тебя осуждает? Голос такой... мамин. Или бабушкин. Или вообще непонятно чей — но очень уверенный в том, что знает, как НАДО.
«Пирожное? Только себе? А детям?»
Я переложила корзину в другую руку. Потом обратно.
«Алиса любит эклеры. Алина — тоже. Тошке вообще нельзя, но он будет показывать пальцем и орать. Олег не особо любит сладкое, но если увидит — спросит: а мне?»
Эклер смотрел на меня с витрины. Невинно. Провокационно.
«Значит, бери четыре штуки. Или пять. Или вообще не бери — зачем тебе эти калории? Тридцать семь лет, метаболизм не тот».
Я сделала шаг от витрины. Потом обратно. Господи, со стороны наверное казалось, что у меня нервный тик.
Дело даже не в калориях. И не в деньгах — эклер стоил сто двадцать рублей.
Дело в том, что я не помнила, когда последний раз что-то было ТОЛЬКО МОЁ.
Моя чашка? Тошка пьёт из неё компот, потому что она «касивая, мамина». Моё время? Эти полчаса после одиннадцати, когда все спят? Я трачу их на работу. Моё... да хоть что-нибудь?
Горло сжалось.
Я стояла в супермаркете, в растянутой футболке под плащом. В кроссовках, которые выбрала, потому что в них удобно бегать за коляской.
И хотела всего лишь один несчастный эклер.
«Нормальные мамы делятся», — сказал голос в голове.
«Нормальные мамы иногда сами что-то хотят», — огрызнулась я. Вслух.
Преступление
Ладони вспотели, когда я протянула руку к витрине. Сердце заколотилось — нелепо, глупо, как будто я собиралась украсть, а не купить.
Взяла пакет. Положила эклер. Один. Быстро, как доказательство преступления.
У кассы стояла, глядя в пол. Пакет с эклером засунула в сумку первым — на самое дно, под кошелёк и влажные салфетки. Как контрабанду. Как запрещённый груз.
Кассирша — девочка лет двадцати с ярким маникюром — пробила всё равнодушно. Она не знала, что только что стала свидетельницей преступления против устоев материнства.
А может, и знала. И ей было плевать.
По дороге домой сумка оттягивала плечо. Эклер весил граммов сто, не больше. А ощущался как кирпич.
Шла и представляла, как Тошка тянет руки: «Мама! Дай-дай!» Как Алина надувает губы: «А мне не взяла? Понятно». Как Алиса смотрит понимающе: «Ну мам, ты могла бы и на нас рассчитать».
И Олег. Который ничего не скажет. Просто посмотрит.
Я ускорила шаг.
Ритуал
Дома было пусто. Тошка с бабушкой на прогулке — ещё час минимум. Алина на танцах, Олег заберёт. Алиса у подруги.
Окно возможностей — примерно сорок минут.
Я положила продукты в холодильник. Медленно. Тщательно. Молоко — на верхнюю полку. Яйца — в дверцу. Бананы — в вазу.
Потом достала эклер.
Он немного помялся в сумке. Кремовая розочка съехала набок. Неважно.
Я села за стол. Не на диван перед телевизором — за стол. Как человек. Положила эклер на тарелку — нормальную, не пластиковую детскую с динозаврами.
Налила себе чаю. В свою чашку. Ту самую, «касивую».
И только тогда откусила.
Вкус свободы
Он оказался просто вкусным. Не божественным, не лучшим-в-моей-жизни. Просто — хороший эклер.
Но я ела его пятнадцать минут.
Откусывала по кусочку. Закрывала глаза. Чувствовала, как крем тает на языке. Запивала чаем. Не смотрела в телефон. Не составляла списки.
Просто. Ела. Пирожное.
Плечи опустились сами — я даже не заметила, что они были подняты к ушам. Дыхание замедлилось. Челюсть расслабилась.
Тишина. Вкус. Момент, который принадлежит только мне.
На тарелке остались крошки. Я ждала стыда.
«Вот сейчас накроет. Чувство вины за эгоизм. За то, что не поделилась».
Ничего.
Внутри было тепло и спокойно. Как после первого хорошего сна за долгое время.
Я вымыла тарелку. Убрала следы преступления. И улыбнулась. Не детям, не в телефон для сториз. Себе. В пустой кухне.
Право хотеть
И ведь посыл этой истории не в том, чтобы быть эгоисткой. И не в том, чтобы забить на детей и мужа.
Дело в том, что мы забываем: мы существуем. Отдельно от роли «мама». Отдельно от функции «жена». Отдельно от бесконечных «надо».
У нас есть право хотеть. И право получать желаемое. Даже если это несчастное пирожное за сто двадцать рублей.
На следующий день я купила ещё один эклер. И съела его тоже одна.
А на третий день — рассказала Олегу.
Он засмеялся:
— Ты серьёзно пряталась?
— Ну... да.
— Янка. Ты правда думала, что я буду тебя осуждать за пирожное? Слушай, ешь хоть каждый день. Хочешь — могу заезжать в ту кондитерскую на Ленина, там эклеры лучше.
И вот тут я заплакала.
От осознания того, сколько лет жила в режиме «себе — в последнюю очередь». Сколько раз отдавала последний кусок, лучшее место, спокойный час. Потому что так надо. Потому что мама должна.
Никому не должна.
Что я хочу сказать
Если ты сейчас читаешь это в туалете — единственном месте, где можно побыть одной — я понимаю.
Если ты ни разу за последний месяц не сделала что-то только для себя — я понимаю.
Если тебе кажется, что хотеть чего-то для себя — это эгоизм — я была там.
Я не призываю бросить детей и уехать в закат. Просто говорю: можно. Ты имеешь право.
На маленькую радость, которая принадлежит только тебе. На момент тишины. На эклер без чувства вины.
Ты же человек. Не функция. Не робот по обслуживанию семьи.
А ты разрешаешь себе маленькие радости? Или тоже сначала всем, а себе — что осталось?
Делись в комментариях, хочу знать, что я не одна такая.