Воскресенье в квартире Людмилы Ивановны начиналось не с запаха свежемолотого кофе, а с инвентаризации продуктовых запасов и тихого, но уверенного закипания хозяйки. Люда, статная женщина пятидесяти пяти лет, которая знала цену копейке и умела взглядом останавливать маршрутки, с грустью смотрела на полку холодильника. Еще вчера там лежал приличный кусок ветчины, отложенный на оливье. Теперь там сиротливо жался жалкий обрубок.
— Гена! — крикнула она в сторону зала, где уже бормотал телевизор. — Ты опять ночью лунатил к холодильнику? Я же просила, это на салат!
Из комнаты донеслось недовольное кряхтение, скрип диванных пружин (которые молили о пощаде уже лет пять) и, наконец, голос супруга:
— Люда, ну что ты заводишься с пол-оборота? Организм потребовал калорий. У меня, может, стресс скрытый. А тебе лишь бы куском колбасы попрекнуть родного мужа.
Людмила закрыла дверцу старенького «Атланта», который трясся при работе, как в лихорадке, и принялась чистить картошку. Геннадий Борисович, её законный супруг, «стрессовал» на диване уже третий год. С тех пор как его сократили с должности завгара в какой-то мелкой конторе, он решил, что рожден для чего-то большего, чем работа с девяти до шести.
— У нас в ванной смеситель течет, — бросила она, когда Гена, почесывая живот через растянутую футболку, явился на кухню в ожидании завтрака. — Третью неделю кап-кап, кап-кап. Китайская пытка водой, честное слово.
Гена картинно закатил глаза.
— Люся, ты душишь мой полет мысли своей бытовухой. Сделаю я кран. Нужна прокладка, а у меня сейчас нет моральных сил идти в хозмаг. Там продавцы хамоватые, и цены — космос. Ты видела, сколько стоит сейчас нормальный герметик?
— Я всё видела, Гена, — спокойно ответила Людмила, шинкуя капусту с такой скоростью, будто это были головы врагов. — Потому что я всё покупаю. И квартплату плачу. И даже твой безлимитный интернет, чтобы ты там ролики про политику смотрел, тоже я оплачиваю. А с твоей пенсии мы только твою «ласточку» в гараже содержим, на которой ты раз в год за грибами выезжаешь.
Это была больная мозоль. Геннадий побагровел.
— Ты... ты мелочная женщина, Людмила! — заявил он, тыча в нее пальцем. — Я, может, стартап продумываю! Я, может, скоро ферму открою по выращиванию вешенок! А ты меня — носом в квитанции ЖКХ!
Людмила Ивановна лишь хмыкнула. Стартапы у Гены рождались регулярно. То он хотел майнить валюту на старом ноутбуке, который вис от открытия «Сапера», то собирался гнать элитный самогон на кедровых орешках.
— Ешь давай, бизнесмен, — она шлепнула перед ним тарелку с кашей. — И смеситель почини.
— Не буду! — Гена отодвинул тарелку. — Аппетит пропал от такого абьюза. Ты меня не уважаешь. Я для тебя — предмет интерьера. А где поддержка? Где женская мудрость? Где, я спрашиваю, вдохновение?
— Вдохновение у нас заканчивается там, где начинается долг за свет, — отрезала Люда. — Гена, не доводи. Мне завтра отчет сдавать, голова и так пухнет.
И тут Геннадия Борисовича понесло. Видимо, накипело. Или магнитная буря накрыла их спальный район. Он вскочил, опрокинув табуретку.
— Ах так?! Отчет у неё?! Да я тебе... да я тут вообще никто! Я в этом доме — тень отца Гамлета! Всё, хватит! Мое терпение лопнуло!
Он метнулся в спальню. Людмила продолжила мешать чай, глядя в окно на серую пятиэтажку напротив. Из спальни доносился грохот: Гена доставал с антресолей свой знаменитый спортивный баул с надписью «Olympiada-80».
Людмила не шелохнулась.
Через десять минут на пороге кухни появился Гена. Он был одет в свой лучший пиджак, который надевал только на похороны и юбилеи. Пуговица на животе держалась из последних сил. В руке он сжимал ручку баула.
— Я ухожу! — торжественно объявил он. — К маме!
Маме Геннадия, Зинаиде Захаровне, было восемьдесят три года. Характер у нее был, как у фельдфебеля в отставке, а жизненные принципы — жестче, чем арматура.
— Счастливого пути, — спокойно сказала Людмила. — Тебе на проезд мелочи дать?
Гена задохнулся от возмущения. Он ждал истерики. Он ждал, что Люда бросится закрывать дверь своим телом, будет рыдать и хватать его за рукав. А она сидела и спокойно пила чай.
— Ты... ты бездушная женщина! — выплюнул он. — Ты еще вспомнишь меня! Мужика в доме нет — это же конец цивилизации! Кто тебе полку прибьет? Кто тебя согреет зимним вечером?
— Гена, у нас центральное отопление и батареи шпарят так, что можно яичницу жарить. А полка висит надежно, если ты её опять не тронешь.
— Всё! — взвизгнул он. — Ноги моей тут не будет! Ты еще умолять меня будешь, чтоб я вернулся, на коленях приползёшь! Будешь звонить и умолять! Но я буду тверд! Я найду ту, которая оценит мой потенциал!
Он схватил со стола начатую пачку печенья (в хозяйстве пригодится), сунул её в карман и гордо вышел. Хлопнула дверь.
Тишина.
Людмила Ивановна допила чай. Посмотрела на часы.
— Ну что, Васька, — обратилась она к рыжему коту, который вылез из-под батареи. — Минус один рот, плюс одна порция котлет нам с тобой. Вылезай, тирания пала.
Первая неделя прошла в непривычной тишине.
Людмила приходила с работы и с удивлением обнаруживала, что квартира не разгромлена. В раковине чисто. В прихожей не валяются ботинки сорок третьего размера поперек прохода. Пульт от телевизора лежал там, где она его положила.
Но главное чудо случилось с бюджетом.
В пятницу Люда зашла в супермаркет. Рука привычно потянулась к акции «три пачки макарон по цене двух», но она остановилась. Зачем? Ей не надо кормить мужчину, который считает, что ужин без полкило гарнира — это легкий перекус.
Она пошла к витрине с деликатесами. Взяла баночку икры — маленькую, но настоящую. Купила хороший твердый сыр, а не «сырный продукт». Взяла бутылку красного полусладкого.
Вечером она ужинала, глядя любимый сериал. Никто не переключал на новости, никто не комментировал внешность актрис словами «ну и рожа».
— А знаешь, Василий, — сказала Люда коту, намазывая бутерброд. — А жизнь-то налаживается.
Она вдруг поняла, что все эти годы тащила чемодан без ручки. Гена не был плохим человеком. Он был просто... инертным. Как старый диван: выбросить жалко, память все-таки, но пружины в бок впиваются немилосердно.
На второй неделе позвонила свекровь.
— Людмила, здравствуй, — голос Зинаиды Захаровны звучал как приговор народного суда. — Ты там как? Совесть не мучает?
— Сплю как младенец, Зинаида Захаровна. Ремонт вот затеяла в маленькой комнате. Хочу там мастерскую сделать для шитья. Гена всё не разрешал, говорил «склад нужных вещей», а я решила — хватит хлам хранить.
В трубке повисла тяжелая пауза.
— А Гена... он тебе не звонил?
— Нет, — весело ответила Люда. — Видимо, очень занят. Стартап, наверное, запускает.
— Мгм... — многозначительно промычала свекровь. — Стартап... Давление у него. И желудок. Говорит, от нервов.
— Ой, пусть ромашку попьет. И диету соблюдает. Вы же за этим проследите? Ну, всего хорошего!
Людмила положила трубку и рассмеялась. Она знала, что такое жизнь с Зинаидой Захаровной. Там подъем в семь утра, проветривание по графику и тотальный контроль. Для Гены, любителя поспать до обеда и поесть жирненького, это был ад.
Прошел месяц.
Людмила Ивановна преобразилась. Она купила абонемент в бассейн. Сменила очки в роговой оправе на стильные линзы. Вызвала мастера, молодого парня с прямыми руками, который за час починил всю сантехнику и даже смазал петли на дверях.
В тот вечер Люда сидела в кресле с бокалом вина. Звонок в дверь был настойчивым, требовательным.
Она посмотрела в глазок. Гена.
Вид у него был жалкий. Пиджак висел, лицо осунулось — каши на воде Зинаиды Захаровны творили чудеса. В руках всё тот же баул и веник из трех увядших роз.
Люда открыла дверь, но оставила цепочку.
— Кто там?
— Люся, это я! Твой Гена! Открывай! — голос был полон надежды.
Людмила сняла цепочку и распахнула дверь.
— Явился. Чего тебе, Геннадий Борисович?
Гена шагнул через порог, раскинув руки для объятий. Розы грустно качнулись.
— Людочка! Я всё осознал. Жизнь вдали от тебя показала мне, что мы созданы друг для друга. Я готов простить тебе твою черствость. Я вернулся!
Людмила стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на него, как смотрят на нашкодившего кота.
— Вернулся? А я тебя звала?
Гена замер.
— В смысле? Люда, ну хватит комедию ломать. Я же вижу, ты скучала. Вон как похудела от тоски... А я... я готов великодушно вернуться к обязанностям главы семьи. Мама, конечно, святая женщина, но... характер у нее тяжелый. И еда... пресная.
— А, так ты за борщом пришел? — догадалась Людмила. — Гена, извини. У меня сегодня лазанья со шпинатом. Тебе не понравится. Там мяса нет, один сыр и зелень.
— Какая лазанья?! — возмутился Гена, пытаясь протиснуться в коридор. — Люда, я муж! Я домой пришел! Где мои тапки?
— Твои тапки, Гена, уехали на свалку истории месяц назад. Вместе с твоей коллекцией пустых банок из-под кофе, в которых ты хранил гнутые гвозди.
Глаза Гены полезли на лоб.
— Ты... ты выбросила гвозди?! Это же стратегический запас! Люда, ты в своем уме? Я отсутствовал всего месяц, а ты тут устроила анархию! Всё, пропусти! Я иду в душ, а ты сообрази мне что-нибудь мужское. Яичницу с салом хотя бы.
Он попытался отодвинуть её плечом. Но Людмила Ивановна стояла насмерть.
— Геннадий, — сказала она тоном, которым обычно общаются с должниками. — Стоять. Ты месяц назад что кричал? Что я приползу? На коленях?
— Ну, погорячился... С кем не бывает... — пробормотал он.
— А я вот не погорячилась. Я, Гена, этот месяц жила как в раю. Никто не бубнит, никто крошки в постель не тащит. Я поняла: мне одной проще. И дешевле. И нервы целее.
— Ты что... выгоняешь меня? — Гена побледнел. — Родного мужа? К маме?
— Почему выгоняю? Возвращаю в естественную среду обитания. Зинаида Захаровна тебя воспитает лучше меня.
— Люда! — взвыл он. — Но я не могу к маме! Она заставляет меня смотреть «Играй, гармонь» и пить кефир по часам! Люда, имей сердце! Я же пропаду! Я же без тебя — ноль без палочки!
— Вот именно, Гена. Ноль. А я устала быть той палочкой, которая делает из ноля десятку. Ты хотел свободы? Наслаждайся.
Она выставила баул за порог.
— Люда! Я на работу пойду! Охранником в «Пятерочку»!
— Вот когда пойдешь, когда принесешь зарплату, когда перестанешь считать себя непризнанным гением — тогда и поговорим. А пока — извини, у меня вино выдыхается.
Она начала закрывать дверь. Гена в отчаянии уперся рукой.
— Люда, ну хоть котлету дай! Я знаю, у тебя есть! Запах с ума сводит!
— Это у соседей, Гена. У меня шпинат.
Дверь захлопнулась. Щелкнул замок.
За дверью послышалось тяжелое сопение, потом шорох и удаляющиеся шаги.
Людмила Ивановна выдохнула. Подошла к зеркалу, поправила прическу.
— Ну вот, — сказала она. — Было у нас два ребенка, остался один — и тот кот.
Она прошла на кухню, налила вина, отломила кусок сыра и дала Ваське.
— Ешь, рыжий. Мы теперь сами себе хозяева.
Впереди был тихий вечер. И Людмила точно знала: даже если Гена и вернется когда-нибудь с реальной зарплатой и новым смесителем в руках, на прежний диван он уже точно не ляжет. Это место занято. Котом и её спокойствием.