Предыдущая глава / Глава 6 / Начало
Михаил.
— Вот зачем ты с Белкой ругаешься? — шептал мне на ухо Васятка. — Хозяин, не надо с ней ссориться, не забудь, ведьма она. А как откажется тебя учить?
— Не откажется, — махнул я рукой. — Она прекрасно помнит, в каком виде мы её подобрали. Пока я от неё пользы не вижу, только вред. Зачем она меня в крапиву загнала?
— Да не знаю я. Говорит, ты сам туда полез.
— Я не туда полез. Я от неё спрятался.
— А в крапиве тогда что делал? — уставился на меня своими круглыми глазищами слуга.
— А любопытен шибко, — вставил своё слово домовой.
— Ну вас, — обиделся я. — Маму как уговорить на кладбище сегодня к обеду сходить? И что я женщине скажу? Она же не будет ребёнка слушать.
— Раньше об этом надо было думать, — проворчал Васятка. — Прежде чем обещания-то раздавать.
— Я тебя не ворчать просил, а совет дать.
— Правду матери говорить надо, — вмешался Евграфыч. — Это не я, это Белка советует. Говорит, ты мал ещё совсем, тебе веры не будет. А маму все послушают. Объяснить ей надо всё. Она и с женщиной сегодня пообщается. А так до новолуния обещание не исполнишь — жди беды.
— Пугать-то зачем? — вздохнул я, соображая, как маме всё рассказать.
— Знакомь нас с ней. Не обойтись без взрослых. Зелье начнём варить — водка нужна, брать где? У вас нет. Покупать надо, а кто купит? Заклинания вспоминать разные, опять-таки, работать они должны, а кто ребёнку поверит? К схрону с книгой идти — сам что ли? Не, без взрослого не обойтись.
— Мне бабушка вчера сказала, — вспомнил я, — место силы у нас в деревне есть. Ехать туда надо. Ладно, решили. Сейчас и познакомлю маму с вами.
— Белку не упоминай, ни к чему. Пусть хоть насчёт неё будет в неведении, — прошептал мне вслед Васятка.
Такое маленькое собрание мы провели в ванной комнате, пока я умывался. Как мама отреагирует на Васятку? А на Евграфыча? Ох… Но без маминой помощи я ничего не сделаю.
— Умылся? — Мама потрепала меня по макушке. — Долго ты что-то сегодня. Вороны утащат.
— Почему? — опешил я.
— Не знаю, так говорят. Я где-то слышала.
— Не вороны, а сороки, потому что чистый, блестишь. А они всё блестящее любят, — объяснил мне Васятка громким голосом.
— Что? — не поняла мама. — Миня, это что было? Что за чревовещание?
— Мама, это Васятка, мой слуга, — начал я объяснение.
— Понятно. И давно ты так умеешь?
— Мам, выслушай меня, пожалуйста. — Для пущей убедительности я встал из-за стола. — Я не такой, как все.
— Миня, мне-то не рассказывай. Ты нормальный, как все. Просто немного застенчивый. Это пройдёт.
— Мам, не перебивай меня, пожалуйста. Выслушай. Молча. Договорились?
— Ну, хорошо. Слушаю.
— Мам, я ведьмак.
У мамы в глазах заплясали озорные огоньки, губы сами собой расползлись в улыбке. Стараясь не обращать внимания на её реакцию, я продолжил:
— Так получилось, у меня слуга есть, я тебе говорил уже — Васятка. Покажись.
Рядом со мной материализовался маленького роста человечек, заросший шерстью с ног до головы, с торчащими ушками, на концах которых были кисточки. Огромные чёрные глаза уставились на маму. С минуту она молчала и просто улыбалась, переводя взгляд с меня на Васятку. Затем улыбка медленно сползла с её губ.
— Как ты это сделал? Где взял эту игрушку? Я тебе такую не покупала.
— Я не игрушка, — ответил Васятка. — Я слуга.
— Дорогая вещь. Откуда?
— Мам, он живой, — попытался я достучаться до неё.
Я ожидал любой реакции — воплей, обморока, да чего угодно, но только не такого. Мама упорно не желала признавать Васятку. Тогда слуга подхватил бокал со словами: «Я вам сейчас чай налью», демонстрируя, что он живой. Тут-то мама и завизжала. Я кинулся к ней.
— Не кричи, соседи услышат! Чего ты?
Визжать мама, глядя на то, как Васятка деловито наливает чай, не перестала. Тогда я перешёл к своему излюбленному способу — начал плакать. Мама, подхватив меня на руки, кинулась прочь из кухни.
— Напугался, да, маленький? Животного напугался? — гладила меня по голове мама.
— Это не животное, это мой слуга, — снова терпеливо начал объяснять я, перестав плакать.
— Там это… соседка к вам поднимается, — в дверях комнаты появился Евграфыч.
Если Васятка смахивал на мимимишную мультяшную игрушку, то Евграфыч больше походил на сучок, зачем-то обмотанный мехом и наряженный в старую одежду. На Васятке были надеты джинсики и безрукавка, на ногах — сандалии. Евграфыч одевался как старый дед: длинная рубаха с заплатами, полосатые широкие штаны, заправленные в короткие валенки.
Мама уставилась на домового.
— Миня, ты его видишь?
— Да, мам, это наш домовой. Евграфыч.
— Ага, — кивнула мама. — Евграфыч… А имя как?
— Невзором назвали, — расплылся в улыбке он. — Говорю, соседка визга напугалась. Объясниться надо.
В это время раздался звук дверного звонка. Мама встала, оглядываясь на Васятку и Евграфыча, прошла к двери. Открыла. На пороге стояла баба Нюра, соседка снизу.
Неплохая женщина. Когда мама родила, она показывала и рассказывала, что надо делать с младенцами. Пару раз мама, бегая в магазин, оставляла меня с бабушкой Нюрой. Вот только с сыном у неё проблемы. Пьёт. Уже чего только не делали с ним — месяц, два, и опять в запой. Жалко женщину. Помочь ей надо.
— Ты кричала? — спросила баба Нюра у мамы.
— Это мы с Миней балуемся, простите.
— Ничего себе! Я уж думала, тебя режут. Головой думай! — разозлилась соседка.
— Простите, — мама низко наклонила голову.
Ругаясь, баба Нюра пошла вниз. Мама, закрыв дверь, так и стояла в коридоре, не решаясь обернуться.
— Мам, — позвал я, — мне помощь твоя нужна.
— Не привиделось? — резко повернулась она и уставилась на Васятку, затем перевела глаза на домового.
— Мам, они со мной с самого моего рождения.
— Я вместе с домом родился, — поправил меня Евграфыч.
— То есть они в квартире всегда?
Мы дружно кивнули.
— Почему я их не видела? Не положено?
Опять синхронный кивок.
— А ты с рождения с ними общаешься?
Мы втроём развели руки в стороны. Мама посмотрела на нас, кивнула своим мыслям и скрылась у себя в спальне.
Я вопросительно посмотрел на домового. Он наклонился и заглянул в щель под дверью.
— Сидит, Белку гладит, в окно смотрит, — доложил домовой.
— Осмысливает, — сделал вывод Васятка. — Есть будешь? — спросил он у меня.
Я кивнул.
— Хорошо, про кошку ей не сказали, не выдержала бы, — вздохнул Евграфыч. — Умная всё же ведьма была.
— Почему «была»? — не понял я. — Есть.
— Что от неё уже осталось? Память. Померла, и силу некому было передать. Кошка рядом катилась, вот Белкой и стала, — шептал домовой, подглядывая в щель под дверью. — Идёт! — подскочил он.
Дверь открылась, вышла мама, уже успокоившаяся.
— Вкусно? — поинтересовалась она у меня, кивая на тарелку с остатками каши.
— Как всегда, очень, — расплылся я в улыбке.
— В чём моя помощь нужна? — Мама смотрела мне в глаза. По-видимому, она ещё надеялась, что это всё шутка.
Я ей рассказал о покойной Миле. Что сделать это нужно до новолуния. Три дня осталось. Немного подумав, мама заговорила:
— Я тебе во всём буду помогать, но ты меня никогда больше не будешь обманывать.
Я хотел возразить, что и не обманывал никогда, но мама подняла руку, заставляя замолчать.
— И ещё: ты мне сейчас всё расскажешь. И в первую очередь — кто ты и где мой сын.
О, как. Мама решила, что её сына подменили. Ладно, начну рассказ с самого начала. С отца и ночей любви.
Слушала мама меня очень внимательно, почему-то закрыв рот обеими руками. Когда я начал рассказ про отца — кто он и что это заклятие сработало, — мама закрыла рот руками. Так и сидела, смотрела на меня. Закончил я рассказом о Миле: какая помощь мне нужна, что надо сказать Милиной маме, как вести себя на кладбище.
— Это всё? — Мама опустила руки, уставилась на меня. — Я тебе нужна только для этого?
— Мам, ты чего? Я тебя люблю! — Мои губы начали непроизвольно трястись, из глаз покатились слёзы. — Мам, я всё тот же Минька, твой маленький Минька. Мам, я же не виноваааат… — Сдерживать рыдания я не стал.
Мама не подскочила и не обняла меня, как всегда. А сидела и внимательно смотрела на меня. Васятка с Евграфычем не показывались. Я уже начал всхлипывать, когда мама, словно очнувшись, поднялась, обняла меня, начала целовать, приговаривая:
— Прости, прости меня, сын. Мне всё равно, кто ты. Ты мой. Мой маленький Минечка. Я тебя очень люблю.
— И я, — всхлипывая и прижимаясь к маме, шептал я. — Это не я придумал, это заклятие.
Обнявшись, мы просидели очень долго. Мама первой встала и бодрым голосом заговорила:
— Так, что там надо говорить Милиной маме? И когда она будет на могиле?
Валерия
То, что рассказал мой сын, не укладывалось в моей голове. Но знать про своего отца он ничего не мог. Про ночи любви я вообще никогда никому не рассказывала. Я и сама-то пытаюсь их забыть, как страшный сон. Когда Миня описал мне одну сцену… Мой сын! В шесть лет! О Боже! Мне хотелось заорать, и я закрыла рот руками. Так и просидела, пока Минька рассказывал.
Обнять и приласкать сына стало страшно. Что он? Кто он? Дух? Мертвяк? Как теперь жить? Ещё эти… как их назвать — и не знаю. Животные не животные. Блин, они же мужчины, вроде. А я в комнате голышом могу ходить. Вот стыдоба. Как с этим теперь жить? Бросить Миньку с этими и уйти в общагу?
Малыш рыдал, его глазки были полны слёз. Это мой малыш! Мой сынок! И пусть его выхаживал какой-то Васятка, зубки мандрагорой мазал, отвары от колик давал — но родила-то его я! И девять месяцев ходила тоже я! Это мой сын! И всякой нечисти я его не отдам! Что же я за мать? Ребёнок попал в беду, а я бежать собралась. Помощь ему нужна. Он у меня особенный, таких больше нет! На кладбище идти — значит, на кладбище. Тем более разговаривать мне с живой женщиной.
Уже когда мы с Минькой шли к кладбищу, я спросила сына:
— Минь, а домовой — он мужчина?
— Да, — утвердительно кивнул он. — У него и семья есть. Жена и трое деток. Только он их никогда не показывает. Не положено у них. Семьи в подвалах живут.
— А он не подглядывает за мной? Ну, в ванной, например?
— Зачем? — искренне удивился сын. — Мам, домовые всегда с нами живут. Я имею в виду — с людьми. Зачем ему подглядывать? Ты как маленькая.
Я смутилась. И в самом деле. Сучок мохнатый — зачем ему подглядывать? Он и не человек вовсе. Вот Белка была бы котом — я же её не стеснялась бы. Фу, вот нагородила… Надо выбросить из головы всякую чушь.
— Пришли, — взял меня за руку Минька, когда мы шли по главной аллее. — Вон, видишь, женщина у могилки плачет. Всё помнишь?
— Конечно. Она Анжела, дочь Мила, одеяльце в первую квартиру, серьга у Ники… Минь, может, ты со мной?
— Нет, у неё дочь погибла, а ты с ребёнком подойдёшь. Нет. Я вон там посижу. Я всё увижу. — Миня направился к могиле на другой аллее.
— Здравствуйте, — подошла я к плачущей женщине. Она вздрогнула и посмотрела на меня. А до меня вдруг дошло: как это всё я ей буду говорить? «Возьмите одеяло, идите в первую квартиру»? Женщина смотрела на меня. — Дочь? — начала я. Ну, надо же было с чего-то начать.
— Да. Людмила. Осенью ещё за хлебом отправила. Она так идти не хотела. Я ещё и наругалась, обвинила её, что помогать не хочет. — Женщина не переставала плакать. — Она так дверью хлопнула. Я ей вслед ещё и отлупить пообещала. Нет мне прощения… Я убила своего ребёнка. Я ей так мало говорила, что люблю. Всё чего-то требовала: то учиться хорошо, то в музыкалку… Кому оно теперь надо? Что от этих оценок? Моменты жизни ловить надо было, а мы? Как мы живём? Поздно уже… — И её опять сотрясли рыдания.