Морозный воздух ворвался в подъезд вместе с Ольгой, прилип к ее щекам и куртке, но внутри, под ребрами, уже бушевало что-то горячее и тяжелое. Она только закрыла дверь, еще не сняв сапоги, когда до нее донесся этот голос — ровный, назидательный, врезающийся в сознание как лед.
— Дим, посмотри-ка, только посмотри! — доносилось из приоткрытой кухни. — Три с половиной тысячи рублей. На крем для лица. Пока ты в своем гараже гайки крутишь, она тут изыски себе позволяет!
Ольга замерла, держась за ручку двери. Кровь отхлынула от лица, а потом ударила обратно, горячей волной стыда и бешенства. Она узнала этот голос. Лидия Семеновна. Ее свекровь. И этот тон — как будто она не свекровь, а ревизор с проверкой.
Она сняла куртку на автомате, пальцы плохо слушались. Прошла на кухню. Картина, открывшаяся ей, была одновременно абсурдной и унизительной.
За их столом, покрытым дешевой клеенкой, сидела Лидия Семеновна. Перед ней — пачка аккуратно разложенных чеков. Их чеков. Из их ящика в спальне. Рядом — блокнот в клеточку, та самая знаменитая «бухгалтерская книга», о которой Ольга слышала столько раз, и калькулятор. Свекровь что-то выводила ручкой, ее седые волосы были убраны в тугую «бабушкину» шишку, а губы плотно сжаты.
— Вы… вы еще не устали вынюхивать, как мы живем? — тихо, но отчетливо спросила Ольга, останавливаясь на пороге.
Голос ее прозвучал хрипло от усталости после ночной смены. Лидия Семеновна подняла на нее взгляд. Не взгляд родного человека. Взгляд инспектора, обнаружившего вопиющее нарушение.
— Я не вынюхиваю, я изучаю финансовые потоки, — отчеканила она, откладывая ручку. — Оля, да ты сама посуди: восемь тысяч за сапоги! В наше время на эти деньги семья месяц жила! Ты хоть понимаешь цену деньгам?
— Я прекрасно понимаю, — Ольга сбросила тяжелую сумку на пол. Внутри звенели баночки с образцами товаров. — Это деньги, которые я заработала. Сама.
— Наши деньги, — поправила ее свекровь, и в этом слове — «наши» — было столько собственнического, что Ольгу передернуло. — Ты с Димой — одна семья. А значит, все общее. И расходы, и доходы.
В проеме кухни возник Дмитрий. Он выглядел помятым, сонным, только что поднявшимся с дивана. Его рабочий день в автосервисе начинался поздно, и он обычно отсыпался до обеда. Сейчас на его лице было замешательство и та самая виноватая покорность, которую Ольга видела каждый раз, когда в доме появлялась мать.
— Оленька, мама просто… она зашла, хотела помочь…
— Помочь? — Ольга повернулась к мужу. Ей хотелось кричать, но она сдерживалась, и от этого голос звучал прерывисто. — Помочь — это вымыть посуду или пол протереть. А копаться в нашем комоде? В наших личных бумагах? Это что за помощь?
— Я наводила порядок в ваших документах, — вмешалась Лидия Семеновна, и в ее голосе зазвенела сталь. — Все валяется, все вперемешку! Чеки, квитанции… Я как бухгалтер с тридцатилетним стажем просто не могу на такое смотреть! Это же безответственность!
— Это наша спальня! — Ольга резко шагнула к столу и накрыла ладонью стопку чеков. — Наше личное пространство!
— Личное? — свекровь фыркнула, и ее тонкие губы искривились. — Мой сын — это мое продолжение. И я имею полное моральное право знать, в каких условиях он существует!
— Мам, ну это как-то… — Дмитрий мялся на месте, потирая затылок. Он смотрел то на жену, то на мать, и было ясно — он разрывается. Как всегда.
И в этот миг Ольга поняла с ледяной ясностью: он не заступится. Не сейчас. Не при ней. Ее Дима, сильный и умелый в гараже, перед своей матерью превращался в того самого Димочку, который боится расстроить мамочку. Синдром «маменькиного сынка» расцветал пышным цветом прямо на ее глазах.
— Смотри, Дима, — Лидия Семеновна повернула к сыну блокнот, будто демонстрируя улику на суде. — Фитнес-клуб! Две тысячи в месяц! А бесплатный парк под окнами что, закрыли? Воздух там не тот?
— Я работаю по ночам, Лидия Семеновна, — Ольга говорила медленно, растягивая слова, будто объясняла что-то невероятно глупому ребенку. — С одиннадцати вечера до семи утра. В январе. При минус двадцати. Вы всерьез думаете, что после такой смены я пойду бегать по заснеженному парку? Для бодрости?
— Всегда найдутся отговорки для лени и баловства, — отмахнулась свекровь, будто сметая со стола несущественный аргумент. — А это что? «Омолаживающая сыворотка». За три тысячи пятьсот! Пока мой сын мается в ледяном боксе, руки до локтей в солярке, ты тратишь его кровные на то, чтобы морщинки разгладить!
Тишина повисла тяжелым, густым полотном. Дмитрий смотрел в пол, будто надеясь, что оно разверзнется и заберет его. А Ольга чувствовала, как внутри что-то ломается. Та самая последняя тонкая перегородка терпения.
— Лидия Семеновна, — произнесла она, и ее голос прозвучал непривычно тихо и твердо. Она забрала чеки со стола, сложила их в карман домашних брюк. — Наши траты — это наше с Димой дело. Только наше. Не ваше.
— Как это не мое? — свекровь встала, опираясь ладонями о стол. Ее движения были резкими, наполненными праведным гневом. — Дима — это все, что у меня есть! Я в него всю душу вложила! Я отказывала себе во всем! И теперь я не имею права интересоваться, куда уходят плоды его труда?
— Нет. Не имеете, — Ольга перебила ее, не повышая голоса. Просто констатация факта.
В комнате стало так тихо, что слышалось тиканье старых настенных часов, доставшихся от предыдущих жильцов. Лидия Семеновна медленно опустилась на стул. И на ее лице, вместо обиды или растерянности, появилось что-то новое — холодная, расчетливая решимость. Она закрыла блокнот с чеками и открыла другую страницу.
— Хорошо, — протянула она, и ее голос стал деловым, почти начальственным. — Если я для вас посторонняя, давайте говорить как посторонние. На языке цифр. Вы платите за эту конуру двадцать семь тысяч в месяц. Это триста двадцать четыре тысячи в год. За три года — почти миллион рублей на ветер. На съем. А могли бы уже на свою копить.
— Мы копим, — сквозь зубы сказал Дмитрий.
— Копите? — свекровь иронично хмыкнула и постучала пальцем по чекам. — Судя по этому хаосу, вы не копите, а сорите деньгами. Поэтому я, как опытный финансист, готова предложить вам спасительный план.
Ольга почувствовала, как у нее похолодели пальцы.
— Какой план? — спросил Дмитрий, насторожившись.
— План финансового оздоровления семьи, — с пафосом произнесла Лидия Семеновна, откидываясь на спинку стула. — Мы открываем общий целевой вклад. Вы переводите туда ваши зарплаты. Я, как ваш личный финансовый управляющий, распределяю средства: на питание, на коммуналку, на карманные расходы вам обоим. Все остальное — строго на депозит. Под проценты. Через два года у вас будет серьезная сумма на первоначальный взнос. Я тридцать лет вела бюджеты предприятий, я знаю, как это делать.
В животе у Ольги все сжалось в тугой, болезненный комок.
— Вы хотите… чтобы мы отдали вам наши зарплатные карты? — она с трудом выдавила из себя.
— Не отдали, а доверили управление профессионалу, — поправила свекровь, и в ее глазах блеснул огонек. — Я буду выдавать вам фиксированные суммы на неделю. На все необходимое. Так вы научитесь жить по средствам и наконец-то встанете на ноги.
— Нет, — это слово вырвалось у Ольги резко, отрывисто, как выстрел.
Дмитрий вздрогнул. Лидия Семеновна нахмурилась, будто услышала несусветную глупость.
— Оля, опомнись! Я же предлагаю тебе золотую возможность! Ты же сама говорила Диме, что деньги тают как вода!
— Дим, — Ольга повернулась к мужу. Взгляд ее умолял, требовал. — Скажи что-нибудь.
Он промолчал несколько секунд, которые показались вечностью. Потом качнул головой.
— Мам… это, конечно, перебор. Но… — он взглянул на Ольгу, — …но ты же и правда, Оль, вечно переживаешь, что мы не можем накопить. Может, в этом что-то есть? Не карты отдавать, конечно, а как-то систематизировать…
— Систематизировать?! — Ольга не поверила своим ушам. Земля будто ушла из-под ног. — Ты хочешь, чтобы твоя мать управляла нашим бюджетом?
— Я не это сказал! — Дмитрий всплеснул руками, чувствуя, как почва ускользает и у него. — Я говорю, может, есть какой-то… компромисс?
— Компромисс! — Лидия Семеновна оживилась, словно почуяв слабину. — Вот именно! Компромисс! Давайте начнем с малого. Откладывайте мне тридцать процентов от каждой зарплаты. Я буду хранить, копить. А вы живете на оставшиеся семьдесят. Как почувствуете выгоду — увеличим долю.
Ольга развернулась и, не сказав больше ни слова, вышла из кухни. Она зашла в спальню, закрыла дверь и прислонилась лбом к прохладному дереву. Дрожь шла изнутри, мелкая, неконтролируемая. В голове стучало: «Началось. Настоящее началось. Война за право дышать».
За дверью слышались приглушенные голоса — Дмитрий что-то бормотал, мать отвечала строго и властно. Потом хлопнула входная дверь. Минуту спустя в спальню зашел Дмитрий. На его лице была написана непроходящая вина сына.
— Ушла.
— Не слышала.
— Оль, она же… она искренне хочет помочь. Она же видит, что мы барахтаемся.
— Дим, она вторглась в наш дом! — Ольга повернулась к нему. Глаза горели. — Она тайком пришла, вскрыла наш ящик, устроила тотальный аудит нашей жизни! Это нормально в твоей голове?
— Нет, конечно, но… она же мать. Она беспокоится.
— Она не беспокоится, Дмитрий. Она захватывает территорию. И ты это прекрасно понимаешь. Она всегда все контролировала, а теперь ты ушел из-под контроля, и она пытается вернуть все на круги своя. Через меня. Через наши деньги.
— Что ты хочешь, чтобы я сделал? — в его голосе прозвучало отчаяние. — Она же всю жизнь… Она одна меня поднимала. Я не могу просто взять и…
— Я не прошу тебя «посылать» ее. Я прошу тебя защитить нашу маленькую семью. Поставить заслон. Сказать: «Мама, стоп. Здесь заканчивается твоя власть и начинается наша жизнь».
Он сел на край кровати, опустив голову в ладони.
— А может, она и правда по-своему права? Может, нам и правда нужна система?
Ольга села рядом. Прикоснулась к его плечу.
— Дим. Она предлагает не систему. Она предлагает кабалу. Под красивым соусом заботы. Ты отдашь тридцать процентов — потом она потребует пятьдесят. Потом начнет диктовать, на что можно тратить «ваши» семьдесят. Она уже диктует! Косметика, сапоги, фитнес… Ты хочешь, чтобы она решала, что нам есть, что носить и когда рожать детей?
Он молчал. Но в этой тишине Ольга прочитала согласие. Он знал, что она права. Но признать это — означало объявить войну своей матери. А на войну с матерью он не был готов.
— Давай переждем, — прошептал он. — Она остынет, все забудет.
— Она ничего не забудет, Дим. Поверь мне.
Она не ошиблась. На следующий день, вернувшись под утро с изматывающей ночной смены, Ольга застала в квартире ту же картину. Лидия Семеновна была тут. На сей раз она «дарила» — расставляла на плите новые, блестящие кастрюли.
— Дима жаловался, что у вас посуда вся облезлая, — сказала она, не глядя на Ольгу. — Вот, пенсию потратила. Мало что получаю, но о сыне думаю. Не то что некоторые, кто только о своей шкурке печется.
Ольга молча прошла в спальню. Дмитрий уже ушел на работу. Ключи, конечно, он матери оставил. Снова.
Она рухнула на кровать, но сон бежал от нее. В голове метались обрывки мыслей, планов, гневных монологов. Она достала телефон и написала своей подруге, Ирине, такой же уставшей матери-менеджеру: «Ир, SOS. Мой личный бухгалтер-терминатор снова в строю. Уже с пополнением в виде кастрюль. Терпения не хватает. Можно вечером набрать?»
Ирина ответила почти мгновенно: «Олянь, да без проблем. В шесть буду свободна. Держись. И не дай себя съесть».
Едва Ольга начала проваливаться в тяжелую, нервную дрему, дверь приоткрылась.
— Оля, ты не спишь? — в щель просунулось лицо свекрови.
— Пытаюсь, — буркнула Ольга в подушку.
— Я вот тут подумала, раз мы вчера не договорили по-хорошему… — Лидия Семеновна вошла без стука и уселась на край кровати, как хозяйка. — Давай обсудим все цивилизованно, без истерик.
Ольга села, откинув одеяло. Отдых кончился. Начался бой.
— Обсудить что?
— Твою финансовую безграмотность, деточка, — голос свекрови стал сладким, медовым, каким разговаривают с капризными детьми. — Я же не из вредности. Я же переживаю. Дима — мой кровинка. Я хочу для него стабильности.
— У него есть стабильность. Работа, жена, крыша над головой.
— Крыша? — Лидия Семеновна язвительно усмехнулась. — Арендованная крыша в тридцать три года? Это ты называешь стабильностью? А если хозяин выселит? Если с работой что? Где ваша подушка безопасности?
— Мы справимся.
— На что? — свекровь наклонилась ближе, и Ольга почувствовала запах дешевого одеколона. — Оля, проснись! Вы живете в иллюзиях! Тратите на сиюминутные хотелки, а о завтрашнем дне не думаете! Я предлагаю тебе шанс на будущее!
— Мы сами строим свое будущее.
— И как вы его строите? — голос свекрови снова зазвенел. — Кредитками не пользуетесь? Отлично! Но и не копите! Денежное болото! Я вытащу вас из него!
Ольга встала. Усталость накрывала с головой, но нужно было держать оборону.
— Лидия Семеновна, я работала ночь. Мне нужно хотя бы два часа сна. Поговорим в другой раз.
— В другой раз ты снова спрячешься за свою усталость. Нет, решим сейчас. Я не уйду без договоренностей.
И тогда в Ольге что-то оборвалось. То самое, что долго копилось, сминалось и теперь вырвалось наружу.
— Договоренность может быть только одна. Вы перестаете совать нос в наши дела. Полностью. И возвращаете ключи. Вы больше не приходите сюда без звонка и приглашения.
На лице Лидии Семеновны появилось выражение неподдельного изумления, смешанного с яростью.
— Ты… ты меня выгоняешь? Из квартиры моего сына?
— Это не квартира вашего сына. Это наше с ним временное жилье. И да, я прошу вас уйти. Сейчас.
— Хорошо, — прошипела свекровь, поднимаясь. Лицо ее стало каменным. — Раз так, я буду решать вопросы с Димой. Сын меня поймет.
Она вышла, хлопнув дверью так, что задребезжала посуда в серванте. Ольга снова рухнула на кровать, на этот раз от бессилия. Она набрала Дмитрия. Он ответил на четвертый гудок, в фоне — звук гайковерта.
— Алло? Оль, я на объекте…
— Твоя мать только что была здесь. Требовала ключи и полный финансовый отчет за прошлый год.
— Оль, ну она же… Она просто переживает…
— Дмитрий! — ее голос сорвался. — Она не уходила, пока я буквально не вытолкала ее! Это уже не забота! Это психологическое насилие! Ты понимаешь?
Слово «насилие» явно задело его. Он замялся.
— Ладно… ладно, вечером поговорим. Обещаю. Сейчас не могу.
Он сбросил. Ольга посмотрела на телефон. И поняла простую, страшную вещь: он боится. И пока он боится больше ее гнева, чем материнского, — ничего не изменится.
Вечером Дмитрий пришел мрачнее тучи. Разговор не клеился. Когда Ольга потребовала, чтобы он наконец забрал у матери ключи, в его глазах мелькнула настоящая паника.
— Ты с ума сошла? Это же мать! Как я ей это скажу?
— Скажи: «Мама, у нас свой быт, свои правила. Ключи, пожалуйста». Все.
— Она же не поймет! Она же обидится!
— Дмитрий, я уже обижена! Я уже на грани! — Ольга встала, ее трясло. — Я не могу чувствовать себя гостем в собственном доме! Я не могу жить в ожидании, что дверь откроется и на пороге появится твой личный контролер! Выбирай: или ты говоришь с ней, или… или я ухожу. Пока. Пожить у Иры.
Угроза прозвучала в воздухе тяжелым металлом. Дмитрий побледнел.
— Не надо так. Ладно. Я поговорю. Завтра. Но ключи… не уверен, что она отдаст.
— Тогда это будет ее выбор. И наш — сменить замки.
Ольга ушла на очередную смену с каменным сердцем. И в два часа ночи, во время перерыва, позвонила Ирине.
— Все, Ир, я, кажется, дошла до точки.
Ирина, практичная и резкая, выслушала и вынесла вердикт:
— Оля, она не остановится. Такие женщины не останавливаются. Они идут до конца. Если Дима не станет стеной — она сомнет вас. И первое, что ты должна сделать завтра утром — проверить, не пропало ли чего. Если она лезет в ящики, то запросто может «взять на сохранение» что-нибудь ценное. Документы. Карты.
Легкий морозец пробежал по спине у Ольги. Эта мысль казалась дикой, но… логичной.
Утром, вернувшись, она, не раздеваясь, подошла к тумбочке, где в бархатном мешочке лежали самые важные бумаги: паспорта, свидетельства, СТС на машину Дмитрия, ее диплом. Все было на месте. Она вздохнула с облегчением и потянулась к сумке, где в маленьком внутреннем кармашке лежала ее основная зарплатная карта. Карты не было.
Она вытряхнула всю сумку на кровать. Потом обыскала карманы куртки, пиджака, домашней одежды. Ничего. Тихий, холодный ужас начал подползать к горлу. Она схватила телефон, нашла приложение банка. История операций. И там, в списке за вчерашний день, строчка, от которой кровь застыла в жилах:
17:42. Попытка снятия наличных. Сумма: 20 000 руб. Банкомат № 4571, ул. Центральная, 12. Статус: ОТКАЗ. Неверный PIN.
Улица Центральная, 12. Это был торговый центр в двух кварталах от дома Лидии Семеновны.
Руки задрожали так, что она с трудом набрала номер службы поддержки банка. Голос у нее дрожал.
— Заблокируйте карту. Немедленно. Она украдена.
— Карта уже заблокирована после третьей неудачной попытки ввода PIN, — ответил спокойный голос оператора. — Рекомендуем обратиться в полицию.
Ольга опустила телефон. Теперь уже не было ни злости, ни обиды. Был ледяной, трезвый ужас. Преступление. Самый настоящий, уголовно наказуемый проступок. И совершила его мать ее мужа.
Она разбудила Дмитрия. Спокойно, без истерик, показала ему экран телефона.
— Твоя мать вчера, когда была здесь, вытащила из моей сумки карту. Вечером пошла снимать с нее деньги. Не знала пин-код. Банкомат ее «съел». Карта заблокирована.
Дмитрий смотрел на экран, медленно соображая. Потом его лицо исказилось.
— Не может быть… Может, ты где-то выронила? Может, она тебе в метро…
— Дмитрий, — Ольга положила руку ему на плечо. — Банкомат у ее дома. Время — через час после того, как она ушла от нас. Это не совпадение. Это кража. Осознанная.
— Но зачем?! — в его крике слышалось отчаяние. — Зачем ей это?!
— Затем же, зачем ей были нужны наши чеки и общий счет. Чтобы получить контроль. Любой ценой. Если мы не отдаем деньги добровольно — она берет их силой. Полагая, видимо, что имеет на это «материнское право».
Он молчал, опустив голову. Борьба в нем была видна невооруженным глазом. Вера в образ святой, самоотверженной матери рушилась, а на ее обломках возникал другой, страшный образ — собственницы, готовой на все.
— Я… я поговорю с ней, — пробормотал он.
— Мы поговорим с ней, — поправила Ольга. — Сегодня же. И ты будешь говорить первым.
Дверь в квартиру Лидии Семеновны открылась не сразу. Когда она появилась на пороге, на лице ее было наигранное удивление.
— Сынок! Оля! Какими судьбами? Проходите.
На кухне пахло пирогами. Стол был накрыт. Как для дорогих, долгожданных гостей. Ольга не садилась.
— Лидия Семеновна, верните мою банковскую карту, которую вы взяли вчера, — сказала она без предисловий.
Игра в невинность была сыграна мастерски: округлившиеся глаза, рука у сердца.
— Что? Какую карту? Оля, да ты что? Опять тебе что-то померещилось?
— Вчера в семнадцать сорок два с моей карты пытались снять двадцать тысяч в банкомате на Центральной, 12, — голос Ольги был ровным, как лезвие. — PIN ввели неверно. Карта заблокирована. Банк сделал скриншот с камеры банкомата. Запрос уже оформлен.
Это была блеф. Но блеф, основанный на абсолютной уверенности. Лидия Семеновна побледнела. Пауза затянулась. Потом она изобразила возмущение.
— Да как ты смеешь! Дима, ты слышишь, на что твоя жена меня обвиняет?! Воровкой меня сделала!
— Мама, — Дмитрий сделал шаг вперед. Его голос дрогнул, но он не опустил глаз. — Отдай карту. Пожалуйста.
— Я ничего не брала!
— Мама. — Это было уже не просьбой, а приказом. В его тоне впервые прозвучала твердость взрослого мужчины, а не виноватого мальчика.
И что-то в ней дрогнуло. Маска спала. Появилось другое лицо — озлобленное, сведенное обидами.
— Я просто хотела проверить! — выкрикнула она, и в голосе ее зазвенела истерика. — Хотела знать, сколько у вас там лежит! Потому что вы от меня все скрываете! Я же мать! Я имею право!
— Нет, мама. Не имеешь, — Дмитрий покачал головой. — У меня есть жена. У нас своя семья. Свои деньги. Свои секреты. Ты — мама. Ты — в прошлом. Принимай это.
Он сказал это без злобы. С горькой констатацией факта. И, кажется, эти слова ударили свекровь сильнее любого крика. Она отшатнулась, будто ее ударили.
— Так… значит, я теперь для тебя… прошлое? — прошептала она.
— Ты — наша мама. Но у нашей семьи — свои границы. И ты перешла их. Вчера. Когда взяла чужое.
Молчание. Потом Лидия Семеновна, не глядя на них, швырнула на стол из-под салфетки пластиковую карточку.
— На! Забирай свою дрянь! Я же для вашего же блага! Хотела на черный день отложить для вас! А вы… вы…
— Кража — это не благо, мама. Это преступление, — жестко сказал Дмитрий. — И ключи от нашей квартиры. Отдай сейчас же.
— Не отдам! Это мои запасные!
— Ключи. Сейчас. — В его голосе не осталось и тени сомнений.
Связка ключей полетела на пол с таким звоном, будто разбилось стекло. Лидия Семеновна задыхалась от ярости.
— Вон! Убирайтесь! И знайте — вы теперь для меня чужие! Когда все у вас рухнет — не приходите!
— Не рухнет, мама. Потому что мы будем строить это сами, — сказала Ольга, поднимая ключи. — Без твоего контроля. И если рухнет — это будет наш опыт. А не твоя вина или заслуга.
Они вышли под сдавленные, злые рыдания, которые свекровь уже не могла сдержать. В лифте Дмитрий прислонился к стене и закрыл глаза.
— Боже… я никогда… — он не договорил.
— Ты сделал это. Поставил точку, — Ольга взяла его руку. Она была ледяной.
— Думаешь, это конец?
— Нет. Это только начало настоящих отношений с ней. Теперь — на новых условиях. На наших.
Поздно вечером, когда они уже собрались спать, в дверь позвонили. На пороге стоял младший брат Дмитрия, Костя. Восемнадцатилетний парень, тихий, вечно под каблуком у матери.
— Дима… можно на минуту?
Он вошел, нервно теребя шапку.
— Мать сегодня… она мне все рассказала. Как вы ее… обидели.
— Мы не обижали ее, Костя. Мы остановили беспредел, — сказала Ольга.
— Знаю, знаю, — он замотал головой. — Я не об этом. После вашего ухода она набросилась на меня. Сказала, что я теперь единственная ее опора. Что вы — предатели. И что… — он замолчал, глотая ком в горле, — …что я должен быть умнее и продолжать отдавать ей свою стипендию и часть зарплаты с подработки. На «общий котел».
Дмитрий нахмурился.
— Ты ведь и так отдаешь?
— Отдаю. Половину. Уже год. «Чтобы не прокутил», — Костя горько усмехнулся. — А сегодня… сегодня я попросил показать мне, сколько там уже накопилось. Хотел телефон новый купить, старый разваливается.
— И?
— Она закричала, что я неблагодарный, как и вы. А потом… сломалась и сказала, что денег почти нет. Что она тратила их «на хозяйство». Но я же на хозяйство отдельно даю! Она просто… брала мои деньги. Считала своими.
В комнате повисла гнетущая тишина. Картина складывалась окончательная и бесповоротная. Это была не забота. Это была система. Система финансового контроля и удержания взрослых детей в зависимом положении. Под маской жертвенности и любви.
— Что будешь делать? — тихо спросил Дмитрий.
— Уеду. В общагу. Уже договорился. Подрабатывать буду, своими деньгами распоряжаться, — Костя выпрямился. В его глазах, обычно потупленных, горел новый огонь. — Дима, спасибо. Если бы не ты… я бы так и верил, что это «нормально».
После его ухода они долго сидели в темноте на кухне, слушая, как за окном воет вьюга.
— Как же она нас всех… обокрала, — прошептал Дмитрий, имея в виду не деньги. — Годы. Самостоятельность. Веру в нее.
— Но мы это вернем, — сказала Ольга. — По кусочкам. Вместе.
Лидия Семеновна звонила еще много раз. Сначала с упреками, потом с мольбами, потом с угрозами «пожаловаться всем, какая у Димы жена». Дмитрий научился ставить эмоциональный барьер: «Мама, я готов говорить, когда ты успокоишься и перестанешь оскорблять мою жену». И клал трубку.
Ключей у нее не было. Внезапных визитов — тоже. Попыток поговорить о деньгах — тем более.
Граница, пролитая кровью доверия и окрашенная кражей, была проведена. Неровно, с болью, но проведена.
Прошло полгода. Они все так же снимали квартиру. Но теперь в их спальне висел график финансовых целей, который они вели вместе. Они по-прежнему иногда покупали ненужные мелочи. Но теперь это был их осознанный выбор, а не грех, за который нужно отчитываться.
Как-то раз, вынося мусор, Ольга встретила в подъезде соседку, пожилую женщину, которая иногда присматривала за ее кошкой.
— Оля, дорогая, — та вздохнула, — видела я твою свекровь на лавочке. Скучает, говорит, по сыну. Жалуется, что вы ее бросили.
Ольга только покачала головой.
— Анна Петровна, детей не бросают. От детей — уходят. Когда им дают крылья. А она… она хотела, чтобы мы оставались птенцами в ее гнезде. Навсегда.
Соседка кивнула, и в ее глазах мелькнуло понимание. Женское. Глубинное.
— Мудро, деточка. Трудно, но мудро. Свою жизнь отстаивать — это самое главное умение.
Ольга поднялась в свою — все еще съемную — квартиру. Включила свет. Дмитрий что-то чинил на балконе. Запахло жареной картошкой — он, оказывается, начал ужин.
Она прислушалась к тишине. Не было напряжения ожидания звонка или звонка в дверь. Было пространство. Их пространство. Выстраданное. Завоеванное.
Война не закончилась. Материнский эгоизм, одетый в тогу заботы, — противник бессмертный. Но теперь у них была своя крепость. И они знали, что будут защищать ее. Вместе.