Дверь в офис Лёши ещё не успела перестать вибрировать от хлопка Марка, как ручка снова повернулась.
Вошла женщина. Не ввалилась, как Марк. Вошла — точным, выверенным шагом, как заходят в кабинет к стоматологу: зная, что будет больно, но приняв решение. Её пальто было дорогим, цвета влажного асфальта. Капли дождя (или это были слёзы?) скатывались по ткани, не впитываясь.
— Петров? — голос был низким, без дрожи. В нём не было ни надежды, ни паники. Был усталый констатирующий тон.
— Он самый, — Лёша жестом пригласил её сесть. Он ещё был в той самой, правильной роли — мудрого, чуть уставшего целителя душ. После истории с Марком он чувствовал прилив циничной уверенности. Ещё одна душа для спасения. Ещё один чек.
Женщина села, положила на коло кожаный портфель, не потрёпанный, а идеально сохранивший форму.
— Меня зовут Ирина. Мне нужны доказательства измены мужа. Неопровержимые. Для суда.
Лёша еле сдержал улыбку. О, классика. Обиженная жена, жаждущая мести и алиментов. Его территория. Он уже мысленно составлял план: найти в её муже хоть крупицу сожаления, хоть тень любви, раздуть это в отчёт и продать ей надежду на примирение. Дороже, чем доказательства для суда.
— Понимаю, — кивнул он, приняв выражение сочувствующей серьёзности. — Но, прежде чем говорить о доказательствах, давайте поговорим о причинах. Иногда то, что выглядит как измена…
— Это измена, — перебила Ирина. Она открыла портфель, вынула не папку, а маленький планшет, положила его на стол. — Я не сомневаюсь. Я хочу, чтобы сомнений не было у судьи. Вот.
Она включила планшет, запустила видео. Качество отличное, снято скрытой камерой, вероятно, в её же спальне. На экране её муж, Виктор, человек с добрым, слегка уставшим лицом, укладывал в дорожную сумку рубашки. Потом подошёл к её туалетному столику, взял флакон её духов, приложил к губам. Не поцеловал. Просто приложил, закрыв глаза. И положил в сумку. Потом достал из кармана пиджака фотографию — не её, а их общую, старую, пожелтевшую. Посмотрел на неё долго. И… разорвал. Аккуратно, пополам. Свою половину положил в карман. Её половину — в мусорную корзину.
— Он уезжает к ней, — сказала Ирина. Голос всё так же ровный. — Уже купил билеты. В Сочи. Она там живёт. Молодая. Художница.
Лёша смотрел на экран, где застыл кадр с разорванной фотографией в корзине. Его мозг, настроенный на поиск оправданий, спотыкался. Здесь не было ни злобы, ни скрытой агрессии. Была… церемония. Ритуал прощания.
— Он… не пытался скрыть? — глупо спросил Лёша.
— Нет. Он даже сказал: «Ира, прости. Я не могу больше притворяться». Притворяться, Карл! — в её голосе впервые брызнула желчь, но тут же погасла. — Мы прожили двенадцать лет. Из них восемь он «притворялся». А я, выходит, жила с актёром.
Лёша откашлялся, пытаясь вернуть контроль.
— Иногда люди путают «притворство» с «привычкой», с «усталостью»… Может, он…
— Он счастлив, — снова перебила Ирина. Она вывела на планшете другое фото. Снимок из соцсетей, сделанный, видимо, той самой художницей. Виктор на фоне гор, обнимает молодую женщину. Он смеётся. Не так, как смеялся на их совместных фото — нежно-устало. Он смеялся широко, до слёз, запрокинув голову. Таким Лёша его ещё не видел. Таким, вероятно, Ирина — тоже.
— Видите? — спросила она. — Это не кризис. Не поиск острых ощущений. Это… воскресение. Он умер для меня, чтобы ожить для неё. И я не хочу его воскрешать. Я хочу похоронить официально и получить всё, что мне причитается по страховке. То есть по брачному договору.
Лёша молчал. Его весь метод держался на одной аксиоме: люди изменяют от несчастья. От недостатка. Здесь же измена произрастала из… счастья. Из избытка чувств, направленных в другую сторону. Какой тут мог быть пункт «Рекомендации клиенту»? «Станьте счастливее его новой любви»? Бред.
— Вы… хотите его вернуть? — последняя попытка продать не товар, а мечту.
— Боже, нет! — Ирина фыркнула, и это было самое живое её проявление за весь разговор. — Я хочу, чтобы он исчез из моей жизни как можно быстрее и дороже. Я наняла вас, потому что вы, по слухам, дотошны. Вы найдёте всё: и её квартиру на его деньги, и переводы, и его лже-командировки. Всё, что увеличит мою долю при разделе. Я плачу за факты, Петров. Только за факты. Никакой… — она бросила взгляд на кружку «Не паникуй», — психотерапии.
Лёша почувствовал, как под ним рушится стул. Нет, не физически. Рушилась вся его философская конструкция. Он смотрел на Ирину — умную, холодную, рационально-жестокую — и видел в ней себя семилетней давности. Того самого, который считал стоимость развода и покупал фотоаппарат для слежки.
— Хорошо, — хрипло сказал он. — Только факты. Но это… дороже.
— Сколько?
— Двадцать тысяч в день. Плюс итоговый отчёт — пятьдесят.
— Договорились, — Ирина тут же достала из портфеля конверт, положила на стол. — Здесь десять как аванс. Остальное — по результату. Через неделю. Чем грязнее факты, тем щедрее бонус.
Она встала, поправила пальто.
— Есть одно но, — сказала Лёша, и сам не понял, зачем. — А если… если я найду что-то, что смягчит картину? Не для суда. Для вас.
Ирина у двери обернулась. Её глаза, серые и бездонные, как это утро, посмотрели на него с лёгким недоумением.
— Зачем мне это? — спросила она искренне. — Чтобы страдать красивее? Нет уж. Я предпочитаю страдать по-богатому.
Дверь закрылась. Лёша сидел, глядя на конверт. Рядом лежал планшет с улыбающимся Виктором. А в ящике стола — фотография Кати, которая тоже когда-то улыбалась кому-то другому.
Продолжение следует...