Есть такая иллюзия, что если два человека в зрелом возрасте любят одно и то же — скажем, Баха, Рембрандта или Чехова — то они автоматически подходят друг другу для совместной жизни. Мол, души-то вибрируют на одной частоте. Как жестоко ошибалась Лариса.
Ларисе было пятьдесят восемь. Библиотекарь в отставке. Её двушка была забита книгами не от шикарной хозяйственности, а от большой любви. Они лежали стопками на полу, на подоконнике, в ванной на стиральной машине. В этом был её уют — творческий, слегка пыльный и очень живой хаос.
Владимир появился на её горизонте как воплощение мечты. Шестьдесят лет, подтянут, в очках в тонкой оправе, пахнул не табаком, а старыми страницами и дорогим парфюмом. Они познакомились на лекции о Серебряном веке. Он цитировал наизусть не только Мандельштама, но и сноски к его биографии. У Ларисы просто подкосились ноги. «Наконец-то, — думала она. — Не просто мужчина, а Человек. С большой буквы».
Его квартира была стерильна. Не в смысле чистоты — а в смысле пустоты. Минимум мебели, белые стены. И главное — библиотека. Не книжные завалы, а именно Библиотека. Три огромных стеллажа, где книги стояли ровными шеренгами, сгруппированные не только по алфавиту, но и по формату. Толстые к толстым, тонкие к тонким. Корешки образовывали идеальную линию, будто их выравнивали по лазерному уровню.
— Порядок в библиотеке — порядок в душе, Лариса, — говорил он, и глаза его светились фанатичным блеском аскета.
Она тогда приняла это за милую странность. «Ну, педант, — думала Лариса. — Пусть. Зато какой умный!»
Решение съехаться пришло быстро. Они же души-близнецы! Владимир предложил переехать к нему. «В моей крепости больше воздуха», — сказал он. Лариса, растроганная, согласилась. Свою квартиру закрыла, самые любимые книги упаковала в шесть коробок и перевезла в его «крепость».
Первые проблемы начались, когда она попыталась расставить свои книги на полках. Вернее, попросила для них немного места.
— Лариса, дорогая, — Владимир мягко отвел её руку, уже державшую потрёпанный томик Ахматовой. — У нас здесь система. Вот смотри: этот стеллаж — только русская классика XIX века, этот — поэзия Серебряного века, этот — зарубежная проза. Твои книги… они не вписываются в концепцию.
— В какую ещё концепцию? — не поняла женщина. — Это же книги. Их надо читать, а не в концепцию вписывать.
— Видишь ли, — вздохнул он, как терпеливый учитель. — У тебя издание Бродского 1998 года в мягкой обложке. А у меня — собрание сочинений 2010 года, в твёрдом переплёте. Они рядом будут смотреться… неряшливо. Разномастно. Давай твои книги пока останутся в коробках. В шкафу в прихожей.
Шесть коробок с самым сокровенным отправились в тёмный шкаф. Её душа, казалось, отправилась туда же.
Дальше — больше. Правило «порядок в библиотеке» оказалось вершиной айсберга. Оно породило систему.
Правило №1: Книга, взятая с полки, должна быть возвращена не просто на место, а строго под углом 90 градусов к краю полки, корешком наружу, без малейшего сдвига соседних томов. Однажды Лариса застала его с линейкой в руках, проверяющего «строй» после того, как она почитала перед сном.
Правило №2: Запрещено оставлять книгу раскрытой на диване, столе или, не дай бог, на полу. «Это неуважение к переплёту, Лариса. Он деформируется». Для чтения полагалась специальная деревянная подставка.
Правило №3: Приём пищи и напитков в радиусе трёх метров от книжного стеллажа карается ледяным молчанием. Её привычный чай с печеньем в кресле был объявлен диверсией против бумаги.
Лариса жила в музее редких книг, где главным смотрителем был тиран в свитере из тонкой шерсти. Она боялась вздохнуть, чтобы не сдуть невидимую пылинку с идеального порядка. Они больше не говорили о смысле прочитанного. Говорили только о том, как это прочитанное должно храниться.
Последней каплей стал случай с закладкой.
Лариса использовала старый трамвайный билет. Владимир, обнаружив его в томе Бунина, помрачнел.
— Это что? — спросил он, держа пожелтевший билет как улику.
— Закладка. Я не нашла ничего другого под рукой.
— Бумага низкого качества, с типографской краской, — произнёс он приговор. — Она может оставить след на странице. Отпечататься. Я куплю тебе набор шёлковых ленточек. А пока можешь использовать вот эту.
Он протянул ей… промокашку. Безупречно белую, вырезанную ровным прямоугольником.
В тот вечер Лариса сидела на кухне, смотрела на коробки в прихожей, где томились её «разномастные», «неконцептуальные» книги. Вспоминала, как они лежали у неё в ванной, и как было хорошо читать их, не думая об угле наклона корешка. И тихо плакала. Не от обиды. От осознания чудовищной ошибки. Она променяла живую, пусть и беспорядочную, любовь к литературе на мумифицированный культ внешней формы.
На следующее утро Владимир ушёл на лекцию. Лариса действовала быстро.
Вынесла все шесть коробок из шкафа. Расставила их посреди гостиной, прямо перед его священными стеллажами. Не стала ничего вынимать. Просто открыла крышки, чтобы было видно — тут внутри ЖИЗНЬ. Потрёпанная, зачитанная, с разными корешками и закладками из трамвайных билетов.
Когда он вернулся, то замер на пороге. Его лицо выразило сначала недоумение, потом ужас, как при виде акта вандализма в Лувре.
— Что… это? — выдавил он.
— Это мои книги, Володя. Они выходят из подполья.
— Убери это немедленно! Это нарушает весь визуальный ряд!
— Знаешь, — сказала Лариса спокойно, впервые за месяц чувствуя, как расправляются плечи. — Мне надоело жить в твоей витрине. Ты любишь не книги. Ты любишь порядок на полке. А я люблю сами книги. Даже если они криво стоят и пахнут не ландышем, а кофе и старыми страницами.
— Ты не понимаешь эстетики! — вспылил он.
— Нет, дорогой. Это ты не понимаешь души. Она, знаешь ли, иногда бывает немного мятая. Как страница с закладкой из трамвайного билета.
Она пошла собирать вещи. Не только книги, но и себя — по кусочкам. Владимир стоял над коробками, не в силах прикоснуться к этому «хаосу».
Теперь Лариса снова жила в своей двушке. Книги вернулись на пол, на подоконник, на стиральную машину. Порядка не было. Зато был уют. Тот самый, творческий и живой. А шёлковые ленточки для закладок она, пожалуй, выбросила. Буду пользоваться билетиками. Это была её концепция.
Что думаете? Встречали ли вы таких «эстетов», для которых форма важнее содержания? Готовы ли были бы вы жить по таким правилам ради «высокого интеллектуализма»?
Будем рады вашим комментариям.