Когда телефон зазвонил посреди ночи, я сразу поняла - ничего хорошего. Три часа утра, на экране незнакомый номер. Сердце екнуло.
«Алло?»
«Это Марина Павловна? Мать Егора Соколова?»
Голос официальный, женский.
«Да. Что случилось?»
«Дежурная по больнице. Ваш сын попал в аварию. Приезжайте, пожалуйста».
Не помню, как оделась, как добралась. Помню только, как бежала по больничному коридору, как искала нужный кабинет. Врач встретил меня у двери - молодой, усталый.
«Ваш сын жив. Множественные ушибы, сотрясение, сломано ребро. Но главное - был пьян. Сильно пьян. Сел за руль в таком состоянии».
Я опустилась на стул в коридоре.
«Можно к нему?»
«Спит. Приходите утром».
Вернулась домой на рассвете. Села на кухне, смотрела в окно. Егор. Мой сын. Двадцать восемь лет. Последние пять лет пил. Сначала по выходным, потом каждый день. Я просила, умоляла, плакала. Он обещал бросить - и не бросал.
Потерял работу год назад. Перебивался случайными заработками. Жил со мной, потому что снимать квартиру было не на что. Приходил поздно, пьяный, падал на диван. Утром просил прощения, клялся, что это в последний раз.
А я верила. Каждый раз верила.
Утром поехала в больницу. Егор лежал в палате на три койки, у окна. Лицо в синяках, рука забинтована. Увидел меня - отвернулся.
«Привет, - сказала я тихо, садясь на стул рядом».
Молчал.
«Врач сказал, ты был пьян».
«Ну и что?» - огрызнулся он. - «Приехала читать мораль?»
Я сжала руки на коленях.
«Егор, ты мог погибнуть. Или кого-то убить».
«Не убил же».
«В этот раз».
Он повернулся ко мне, глаза злые, воспаленные.
«Мам, не начинай. Голова болит, все тело болит. Не надо сейчас».
Я молчала. Смотрела на сына и не узнавала. Где тот мальчик, который приносил мне цветы на восьмое марта? Который хотел стать врачом? Который был добрым, умным, светлым?
Его съела бутылка.
Через три дня Егора выписали. Я забрала его домой. Он молчал всю дорогу, смотрел в окно. Дома лег на диван, включил телевизор.
«Егор, нам надо поговорить».
«О чем?»
«О твоей жизни. О том, что происходит».
Он вздохнул раздраженно.
«Мам, ну сколько можно? Я взрослый человек. Сам разберусь».
«Ты не разбираешься. Ты пьешь каждый день».
«Ну и что? Мое дело».
Я села в кресло напротив.
«Твое дело становится моей проблемой. Ты живешь на мои деньги, в моей квартире. Не работаешь. Пьешь».
«Работу ищу».
«Уже год ищешь. А находишь только бутылку».
Он вскочил с дивана.
«Не нравится - выгони! Выгони, если я такой плохой!»
Я смотрела на него - злого, больного, несчастного. И понимала: продолжать так нельзя.
«Хорошо, - сказала я спокойно. - Выгоню».
Он замер.
«Что?»
«Я сказала - выгоню. У тебя есть месяц. Найдешь работу, перестанешь пить, останешься. Не найдешь - уходишь».
«Ты шутишь».
«Нет».
Он смотрел на меня недоверчиво.
«Мам, ты меня на улицу выставить хочешь?»
«Хочу дать тебе шанс измениться. Последний шанс».
«А если я не справлюсь?»
«Тогда справляться придется самому. Без моей помощи».
Он сел обратно на диван, закрыл лицо руками.
«Ты жестокая».
«Я мать, которая устала смотреть, как ее сын убивает себя».
Первую неделю Егор бездельничал. Лежал на диване, смотрел телевизор, выходил только за сигаретами. Я не напоминала об условии. Просто жила своей жизнью - работала, готовила только на себя, убирала только за собой.
На второй неделе он спросил:
«Мам, а ты серьезно?»
«О чем?»
«Про месяц. Правда выгонишь?»
Я посмотрела на него.
«Правда».
«Но я же твой сын».
«Именно поэтому. Потому что ты мой сын - не могу больше смотреть, как ты деградируешь. Я не помогаю тебе, разрешая жить так. Я помогаю тебе спиваться».
Он молчал.
На третьей неделе пришел с резюме.
«Мам, посмотри. Правильно составил?»
Я взяла листок. Резюме было корявое, с ошибками, но оно было.
«Исправь вот здесь и здесь. А так нормально».
«Поможешь разослать?»
«Нет. Сам разошлешь».
Он обиделся, но сел за компьютер.
Через два дня позвонили на собеседование. Егор нервничал, примерял разные рубашки, спрашивал, как лучше ответить на вопросы.
«Сам решай, - говорила я. - Ты взрослый».
Вернулся мрачный.
«Не взяли».
«Почему?»
«Сказали, большой перерыв в работе. И опыта мало».
«Ищи дальше».
«Легко сказать».
Но искал. Каждый день отправлял резюме, ходил на собеседования. Приходил усталый, злой, но не сдавался.
На четвертой неделе, за три дня до дедлайна, взяли. В небольшую фирму, на склад. Зарплата маленькая, но работа честная.
«Мам, я устроился!» - влетел он вечером, радостный. - «С понедельника выхожу!»
Я обняла его.
«Молодец».
«Так я остаюсь?»
«Если не будешь пить - да».
Лицо его помрачнело.
«Мам, ну совсем же нельзя?»
«Совсем».
«Это нереально».
«Реально. Если захочешь».
Он проработал неделю. Приходил вечером усталый, падал на диван. Но трезвый. Я готовила ужин, мы ели вместе, молча. Он рассказывал про работу - про товар, про коллег, про начальника.
«Тяжело, - признавался. - Физически тяжело. Весь день на ногах. Но справляюсь».
На второй неделе сорвался. Пришел в пятницу пьяный. Не сильно, но запах был.
Я сидела на кухне, ждала.
Он зашел, увидел меня - опустил глову.
«Мам, это... коллеги позвали. Я отказывался, честно. Но они настояли. Я выпил одну рюмку. Всего одну».
«Собирай вещи».
Он побледнел.
«Что?»
«Я сказала - собирай вещи. Ты нарушил условие».
«Мам, но это же одна рюмка!»
«Условие было - ни капли. Ты согласился».
Он упал на колени прямо в коридоре.
«Мам, пожалуйста. Умоляю. Не выгоняй. Я больше не буду. Честное слово».
Я смотрела на сына - на коленях, со слезами на глазах. Внутри все переворачивалось. Хотелось обнять, простить, сказать - ничего страшного.
Но я знала: если прощу сейчас - он решит, что можно. Еще раз. И еще.
«Егор, вставай. Я серьезно. Собирай вещи».
Он поднялся медленно.
«Ты правда меня выгоняешь? За одну рюмку?»
«Я выгоняю тебя за то, что ты не сдержал слово».
«Но мне некуда идти!»
«У тебя есть друзья. Знакомые. Найдешь, где переночевать».
Он смотрел на меня с ненавистью.
«Я тебе этого не прощу».
«Не надо прощать. Просто живи. Без алкоголя».
Он собрал вещи - кинул в сумку одежду, зарядку, документы. Хлопнул дверью так, что штукатурка посыпалась.
Я осталась одна. Села на кухне, положила голову на руки. Плакала долго, до боли в груди.
Но не позвонила. Не написала. Не побежала за ним.
Держалась.
Прошла неделя. Егор не звонил. Я узнала через его друга Пашу - ночует у него, на работу ходит.
«Марина Павловна, он очень злится на вас, - сказал Паша. - Говорит, что мать его предала».
«Знаю».
«Но он не пьет. Вот уже неделю. Говорит - назло вам докажет, что может».
Сердце сжалось от надежды.
«Спасибо, что сказал».
Прошел месяц. Егор не появлялся. Я скучала безумно. Квартира казалась пустой, тихой. Готовила ужин на одну - и плакала.
Но не звонила.
Однажды вечером в дверь позвонили. Открыла - Егор. Похудевший, но трезвый. С пакетом в руках.
«Привет, - сказал он тихо».
«Привет».
«Можно войти?»
Я отступила. Он прошел на кухню, поставил пакет на стол.
«Принес продукты. Подумал, приготовим вместе ужин».
Я смотрела на пакет - там были овощи, мясо, хлеб.
«Ты... работаешь?»
«Да. Уже месяц. Даже повысили - теперь не грузчик, а старший смены».
«Молодец».
Он сел за стол.
«Мам, я хотел сказать. Ты была права. Тогда, когда выгнала. Я озлился, ненавидел тебя. Думал - все, конец, мать бросила. А потом понял. Ты не бросила. Ты дала мне шанс повзрослеть».
У меня защипало в глазах.
«И ты им воспользовался?»
«Воспользовался. Не пью уже пять недель. Ни капли. И знаешь что? Впервые за годы чувствую себя человеком. Просыпаюсь - голова ясная. Работаю - руки не трясутся. Живу - и не стыдно за себя».
Я встала, обняла его. Он прижался ко мне, как в детстве.
«Прости, мам. За все».
«Я горжусь тобой».
Мы готовили ужин вместе. Он резал овощи, я жарила мясо. Говорили обо всем - о работе, о планах, о жизни. Как раньше, когда он был подростком.
«Мам, я снял комнату, - сказал он за ужином. - Небольшую, но свою. Хочу пригласить тебя в гости».
«Обязательно приду».
«И еще... я записался к психологу. Хочу разобраться, почему начал пить. Чтобы больше не повторилось».
Я взяла его руку.
«Ты справишься».
«Я знаю. Потому что у меня есть ты. Мама, которая любит меня настолько, что готова выгнать, лишь бы спасти».
Мы сидели на кухне до поздней ночи. Разговаривали, вспоминали, смеялись. И я чувствовала - мой сын вернулся. Не тот пьяный, злой, потерянный. А настоящий. Живой.
Прошел год. Егор не пил. Работал, снимал квартиру, встречался с девушкой. Приходил в гости каждую неделю, приносил цветы, помогал по дому.
«Мам, я хочу тебя кое с кем познакомить, - сказал он как-то. - С Леной. Моей девушкой».
Я встретилась с ней в кафе. Милая девушка, скромная, с добрыми глазами. Они смотрели друг на друга влюбленно.
«Марина Павловна, Егор много рассказывал о вас, - сказала Лена. - О том, как вы его спасли».
«Я не спасла. Он спас себя сам».
«Нет, - вмешался Егор. - Ты дала мне толчок. Если бы не тот вечер, когда выгнала - я бы до сих пор валялся на диване, пил и жалел себя».
«Тебе было больно».
«Очень. Но это была та боль, которая нужна была. Чтобы проснуться».
Мы сидели втроем, пили кофе, говорили о свадьбе, о будущем. И я думала о том, как тонка грань между помощью и потаканием.
Я могла продолжать жалеть Егора. Кормить, поить, терпеть его пьянство. Говорить себе - он же мой сын, как я могу его бросить?
Но это не была бы помощь. Это было бы соучастие в его деградации.
Настоящая помощь - это поставить условие. И выполнить его, даже если невыносимо больно.
Потому что иногда любовь - это не мягкость. Это жесткость. Это сказать - нет, я не буду это терпеть. Даже если ты мой сын.
Особенно потому что ты мой сын.
Недавно Егор позвонил поздно вечером.
«Мам, можешь говорить?»
«Конечно».
«Я хотел сказать спасибо. За то, что не сдалась. Что не махнула на меня рукой. Но и не позволила использовать твою любовь как подушку безопасности».
«Я просто сделала то, что должна была».
«Ты сделала то, что не каждый способен. Ты отпустила меня падать. Зная, что могу разбиться. Но веря, что смогу встать».
«И ты встал».
«Встал. Благодаря тебе».
Мы еще немного поговорили и попрощались. Я положила трубку и посмотрела в окно. За стеклом темнело, зажигались фонари, город жил своей жизнью.
И я думала о том вечере, когда выгоняла сына. О его ненависти в глазах, о моей боли в груди. О том, как хотела сломаться, позвать обратно, простить.
Но не позвала.
И это спасло его.
Потому что иногда самое сильное проявление любви - это не обнять и утешить. А отпустить и сказать: справляйся сам. Я верю в тебя.
Даже когда сам человек в себя не верит.
Особенно тогда.
Потому что вера матери - это то, что держит, когда все рушится. Даже если эта вера выражается в жестких словах и закрытой двери.
За которой ждут. Верят. Надеются.
Что однажды сын постучит. Трезвый. Живой. Свободный.
И скажет: мам, я справился.
Спасибо, что не позволила мне сдаться.