В предыдущей части:
ГЛАВА 3:
В обширном помещении, вечерний пир Седрика Сакса был накрыт на массивном дубовом столе, сколоченном из необработанных, грубо отёсанных досок.
Единственной преградой между залом и небесами служила кровля, выполненная из досок и тростника, покоящаяся на прочных стропилах и балках.
В противоположных концах зала располагались внушительные очаги. Их дымоходы были сконструированы не лучшим образом, из-за чего значительная часть дыма оставалась внутри помещения. В результате постоянного воздействия копоти, деревянные стропила и балки кровли были покрыты плотным слоем сажи, напоминающим чёрный лак. Стены украшали предметы охоты и воинского снаряжения, а в углах располагались створчатые двери, ведущие в другие комнаты обширного жилища.
Вся обстановка подчёркивала строгую саксонскую простоту, которой Седрик гордился. Пол был выполнен из глины, смешанной с известью и утрамбованной в плотную массу, сверху камень.
Стены украшали пёстрые драпировки с грубым рисунком, а пол был устлан ковром с аналогичным ярким орнаментом.
В центре стола стояли два кресла, возвышавшиеся над остальными. Они предназначались для хозяйки и хозяина, которые присутствовали и руководили всеми трапезами, за что и носили почётный титул «Разделителей хлеба». К каждому из этих кресел была приставлена скамеечка для ног, украшенная резьбой и вставками из слоновой кости, что подчёркивало особый статус их владельцев.
В одном из кресел восседал Седрик Сакс, с нетерпением ожидая ужина. Несмотря на то, что по своему положению он был всего лишь таном, или, как его называли норманны, франклином, любое промедление с обедом или ужином вызывало у него раздражение, не меньшее, чем у любого олдермена старого или нового времени.
По лицу Седрика можно было судить о его прямолинейном, нетерпеливом и вспыльчивом характере. Среднего роста, широкоплечий, с длинными руками, он отличался крепким телосложением человека, привыкшего к суровым испытаниям войны или утомительной охоте. Его голова имела правильную форму, зубы были белые. Широкое лицо с большими голубыми глазами излучало смелость и прямоту, но вместе с тем выражало благодушие, которое легко могло смениться вспышкой внезапного гнева. В его взгляде сквозили гордость и постоянная настороженность, ведь он всю жизнь отстаивал свои права, на которые постоянно покушались, а его решительный нрав держал его в постоянном напряжении за своё исключительное положение. Длинные русые волосы Седрика, разделённые прямым пробором от лба до затылка, ниспадали на плечи. Седина едва тронула их, хотя ему шёл шестой десяток.
На нём был зелёный кафтан, отороченный по вороту и обшлагам серым мехом, который ценился ниже горностая и, предположительно, изготавливался из шкурок серой белки. Кафтан был расстёгнут, и под ним виднелась узкая куртка из красного сукна, плотно облегавшая тело. Штаны из той же ткани доходили лишь до колен, оставляя голени открытыми. Обувь его была той же формы, что и у крестьян, но из более качественной кожи и застёгивалась спереди золотыми пряжками. На руках он носил золотые браслеты, на шее – широкое ожерелье из того же драгоценного металла, а вокруг талии – пояс, богато украшенный драгоценными камнями. К поясу был прикреплён короткий прямой обоюдоострый меч с сильно заострённым концом. За его креслом висели длинный плащ из красного сукна, отороченный мехом, и богато вышитая шапка – обычный выходной костюм богатого землевладельца. К спинке кресла была прислонена короткая рогатина с широким стальным наконечником, заменявшая ему трость или служившая оружием во время прогулок.
Несколько слуг, чья одежда представляла собой нечто среднее между роскошным нарядом хозяина и грубой простотой одежды свинопаса Гурта, внимательно следили за своим господином, ожидая его указаний. Двое или трое старших слуг стояли на помосте, за креслом Седрика, остальные находились в нижней части зала. Здесь же присутствовали и слуги другого рода: три мохнатые борзые собаки, использовавшиеся в то время для охоты на волков и оленей, несколько крупных гончих и две маленькие собачки, которых сейчас называют терьерами. Они с нетерпением ждали ужина, но, чувствуя нерасположение хозяина, не решались нарушить его угрюмое молчание. Возможно, причиной тому была белая дубинка, лежавшая возле его прибора, предназначенная для сдерживания назойливости четвероногих слуг. Лишь один старый волкодав, как избалованный любимец, осмелился подойти ближе к почётному креслу и время от времени пытался привлечь внимание хозяина, кладя ему на колени свою большую лохматую голову или тыкаясь носом в его ладонь. Но даже его отгоняли суровым окриком: «Прочь, Болдер, прочь! Не до тебя сейчас!»
Дело в том, что Седрик пребывал в дурном расположении духа. Леди Ровена, ездившая на вечернюю службу в отдалённую церковь, только что вернулась и задержалась, переодеваясь после того, как промокла под дождём. О Гурте не было вестей, хотя стадо уже давно должно было вернуться домой. Времена были неспокойные, и существовала опасность, что стадо могло задержаться из-за столкновения с разбойниками, которых в окрестных лесах было предостаточно, или из-за нападения какого-нибудь соседнего барона, настолько уверенного в своей силе, чтобы пренебречь чужой собственностью. Поскольку большая часть богатств саксонских помещиков состояла именно в многочисленных стадах свиней, особенно в лесных местностях, где эти животные легко находили корм, у Седрика были основания для беспокойства.
Ко всему прочему, саксонский тан скучал по своему любимому шуту Вамбе, который своими шутками скрашивал вечернюю трапезу и придавал особый вкус медовухе и эле. Час ужина давно прошёл, а Седрик ничего не ел с полудня, что всегда могло испортить настроение почтенному землевладельцу. Он выражал своё недовольство отрывистыми замечаниями, бормоча их про себя или обращаясь к слугам, чаще всего к кравчему, подносившему ему для успокоения небольшой серебряный стаканчик с вином.
- Почему леди Ровена так задержалась?
- Она скоро придёт, ей нужно только сменить головной убор, - ответила одна из служанок с той непринуждённостью, с которой любимая служанка госпожи обычно разговаривает с главой семейства. – Вы же не хотите, чтобы она явилась к столу в одном чепце и юбке, да и ни одна дама в округе не одевается быстрее леди Ровены.
Этот довод, казалось, убедил Сакса. Он промычал что-то невнятное, а потом заметил:
- Дай бог, чтобы в следующий раз была ясная погода, когда она поедет в церковь святого Иоанна. Однако, - продолжал он, обращаясь к кравчему и внезапно повышая голос, словно радуясь возможности сорвать злость, не опасаясь возражений, - какого чёрта Гурт до сих пор бродит в поле? Не ровен час, дождёмся плохих вестей о нашем стаде. А ведь он всегда был старательным и осмотрительным слугой! Я даже подумывал о том, чтобы повысить его в должности, хотел сделать его одним из своих телохранителей.
В этот момент кравчий Освальд робко заметил, что сигнал к тушению огней был подан не более часа назад. Это заступничество оказалось неудачным, так как кравчий коснулся темы, которую Седрик не выносил.
- Чёрт бы побрал этот сигнальный колокол, - воскликнул Седрик, - и того мучителя, который его придумал, и того безголового раба, который осмеливается говорить о нём по-саксонски саксонским же ушам! Сигнальный колокол, - продолжал он после паузы.
– Сигнальный колокол заставляет порядочных людей тушить огни, чтобы ворам и разбойникам было легче грабить в темноте. Да, сигнальный колокол! Реджинальд Фрон де Беф и Филипп де Мальвуазен знают, зачем нужен этот колокол, не хуже самого Вильгельма Завоевателя и остальных норманнских проходимцев, сражавшихся при Гастингсе. Не удивлюсь, если узнаю, что моё имущество отобрали, чтобы их разбойничья шайка не умерла с голоду, ведь они могут содержать её только грабежами. Мой верный раб убит, моё добро украдено, а Вамба… Где Вамба? Кажется, кто-то говорил, что он ушёл вместе с Гуртом?
Освальд подтвердил это.
- Ну вот, хуже не придумаешь! Значит, саксонского дурака тоже забрали служить норманнскому лорду. Впрочем, все мы дураки, раз терпим их и позволяем им над собой смеяться. Да будь мы от рождения умалишёнными, у них было бы меньше оснований издеваться над нами. Но я отмщу! - воскликнул он, вскакивая с кресла и хватаясь за рогатину при одной мысли о возможной обиде. – Я подам жалобу в Главный совет. У меня есть друзья, у меня есть сторонники. Я вызову норманна на честный бой, как и подобает мужчине. Пусть выходит в панцире, кольчуге, во всех доспехах, придающих трусам храбрости. Раньше я пробивал этой рогатиной щиты втрое толще их. Может, они считают меня стариком, но я им покажу, что, хоть я и один, что у меня нет детей, в моих жилах течёт кровь Херварда!
- О Уилфред, Уилфред, - произнёс он с горечью, - если бы ты обуздал свою безрассудную страсть, твой отец не доживал бы старость, словно одинокий дуб, чьи сломанные и оголённые ветви тянутся навстречу буре!
Эти мысли, казалось, превратили его гнев в тихую печаль. Он отложил рогатину, тяжело опустился на место, опустил голову и погрузился в раздумья. Вдруг его размышления прервал громкий звук рога; в ответ на него все собаки в зале и около тридцати псов, находившихся на территории усадьбы, подняли оглушительный лай. Белой дубинкой и слугам пришлось приложить немало усилий, чтобы утихомирить их.
- Эй, слуги, ступайте к воротам! - сказал Седрик, как только в зале стало достаточно тихо, чтобы его можно было расслышать. – Выясните, какие вести принёс нам этот рог. Посмотрим, какие бесчинства и злодеяния совершены на моих землях.
Минуты через три вернувшийся слуга доложил, что приор Эймер из аббатства Жорво́ и доблестный рыцарь Бриан де Буагильбер, командор ордена тамплиеров, с небольшой свитой просят об оказании гостеприимства и ночлеге по пути на турнир, который пройдёт неподалёку от Эшби-де-ла-Зуш через два дня.
- Эймер? Приор Эймер? И Бриан де Буагильбер? - пробормотал Седрик. – Оба норманны… Но неважно, норманны они или саксы, - Ротервуд не откажет им в гостеприимстве. Добро пожаловать, если решили здесь заночевать. Было бы приятнее, если бы они проехали дальше. Но неприлично отказывать путникам в ужине и ночлеге. Надеюсь, что в качестве гостей норманны будут держать себя поскромнее.
- Ступай, Гундиберт, - добавил он, обращаясь к дворецкому, стоявшему за его креслом с белым жезлом в руке. – Возьми с собой полдюжины слуг и проводи приезжих в гостевую комнату. Позаботься об их лошадях и мулах и следи, чтобы никто из их свиты ни в чём не нуждался. Пусть переоденутся, если захотят, разведи огонь, подай воды для омовения, вина и эля. Скажи поварам, чтобы побыстрее приготовили что-нибудь дополнительно к ужину, и вели подавать на стол, как только гости будут готовы. Передай им, Гундиберт, что Седрик и сам вышел бы встретить их, но он дал обет не отходить дальше трёх шагов от своего помоста, если гости не принадлежат к саксонскому королевскому дому. Иди. Проследи, чтобы всё было как надо, чтобы эти гордецы не говорили потом, будто грубиян Сакс оказался жалким скупцом.
Дворецкий и несколько слуг удалились исполнять распоряжения хозяина, а Седрик обратился к кравчему Освальду:
- Приор Эймер, если не ошибаюсь, брат того самого Жиля де Мольверера, который сейчас стал лордом Миддлгэма.
Освальд почтительно склонил голову в знак согласия.
- Его брат захватил замок и отнял земли у рода, который был гораздо знатнее, - рода Уилфгора Миддлгэмского. Разве норманнские лорды поступают иначе? Говорят, этот приор – довольно весёлый священник и предпочитает кубок вина и охотничий рог колокольному звону и требнику. Ну да ладно, пусть войдёт, я приму его с честью. А как ты назвал тамплиера?
- Бриан де Буагильбер.
- Буагильбер? - повторил Седрик в раздумье, словно рассуждая сам с собой, как человек, привыкший жить среди подчинённых и обращающийся скорее к себе, чем к другим. – Это имя известное. О нём много говорят, как хорошего, так и плохого. Говорят, это один из храбрейших рыцарей ордена тамплиеров, но он погряз в обычных для них пороках: горд, дерзок, злобен и сладострастен. Его называют человеком жестоким, не боящимся никого ни на земле, ни на небе. Так о нём отзываются немногие воины, вернувшиеся из Палестины.
Но он переночует у меня только одну ночь, так что милости просим и его. Освальд, откупорь бочку самого старого вина, подай к столу лучшие медовуху, самый крепкий эль, ароматный морат, шипучий сидр, пряный пигмент и налей самые большие кубки! Тамплиеры и аббаты любят хорошие вина и большие кубки. Эльгита, доложи леди Ровене, что мы сегодня не ждём её к ужину, если только она сама не захочет.
- Сегодня у неё будет особое желание, - ответила Эльгита без запинки, - ей всегда интересно послушать новости из Палестины.
Седрик бросил на служанку гневный взгляд. Однако леди Ровена и её слуги пользовались особыми привилегиями и были словно защищены от его гнева. Он сказал только:
- Держи язык за зубами! Иди, передай моей госпоже моё поручение, и пусть она поступает так, как ей угодно. По крайней мере здесь внучка Альфреда может повелевать как королева.
Эльгита покинула зал.
- Палестина! - произнёс Сакс. – Сколько ушей жадно вслушиваются в сказки, которые приносят из этой роковой страны распутные крестоносцы и лицемерные паломники. И я мог бы спросить, и я мог бы с замиранием сердца слушать рассказы этих хитрых бродяг, втирающихся в наши дома и пользующихся нашим гостеприимством… Но нет, сын, который меня ослушался, - мне не сын, и я беспокоюсь о его судьбе не больше, чем о судьбе самого ничтожного из тех людишек, которые, пришивая себе на плечо крест, предаются распутству и убийствам, уверяя, будто это угодно богу.
Он нахмурился, опустил взгляд и на минуту замолчал. Когда же он снова поднял голову, створчатые двери в противоположном конце зала распахнулись, и дворецкий с жезлом в руке, в сопровождении четырёх слуг с пылающими факелами, ввёл в зал долгожданных гостей.
В тот момент, когда подвернулась подходящая возможность, аббат Эймер не преминул сменить свой костюм для верховой езды на одеяние ещё более пышное, поверх которого накинул искусно вышитую мантию. Помимо массивного золотого перстня, служившего знаком его духовного сана, на пальцах аббата красовалось множество колец с драгоценными камнями, что, впрочем, противоречило монастырскому уставу.
Обувь аббата была выполнена из тончайшего испанского сафьяна, а борода подстрижена предельно коротко, насколько это позволял его сан. Голову аббата венчала алая шапочка с изысканной вышивкой.
Храмовник также переоделся, и его наряд был не менее богат, хотя и не столь тщательно и замысловато украшен. Однако сам храмовник производил более внушительное впечатление, нежели его спутник. Сняв кольчугу, храмовник облачился в тунику из тёмно-красной шёлковой ткани, отороченную мехом, а поверх неё накинул длинный белоснежный плащ, ниспадавший крупными складками. Восьмиконечный крест его ордена, вырезанный из чёрного бархата, был нашит на белом плаще.
Сняв свою высокую дорогую шапку, храмовник обнажил густые чёрные как смоль кудри, которые, гармонируя со смуглой кожей, изящно обрамляли его лоб. Осанка и повадки храмовника, исполненные величавой грации, несомненно, привлекали бы внимание, если бы не надменное выражение лица, свидетельствовавшее о привычке к неограниченной власти.
Вслед за почётными гостями в зал вошли их слуги, а затем скромно проследовал и проводник, чья внешность не отличалась ничем примечательным, за исключением одежды пилигрима. С ног до головы он был облачён в просторный плащ из чёрной саржи, фасоном напоминавший современные гусарские плащи с висячими клапанами вместо рукавов. Такой плащ назывался склавэн, или славянский.
Грубые сандалии, ремнями прикреплённые к обнажённым ногам, широкополая шляпа, обшитая по краям раковинами, и окованный железом длинный посох, к верхнему концу которого была привязана пальмовая ветвь, завершали облик паломника. Скромно войдя в зал последним, проводник, увидев, что у нижнего стола едва хватает места для челяди Седрика и свиты его гостей, отошёл к очагу и уселся на скамью под его навесом.
Там он принялся сушить свою одежду, терпеливо дожидаясь, когда у стола освободится место или дворецкий предложит ему какую-нибудь еду прямо у очага.
Седрик, излучая радушие, поднялся навстречу своим гостям, сошёл с почётного помоста и, сделав три шага, остановился.
- Сожалею, произнёс он, достопочтенный приор, что данный мною обет не позволяет мне продвинуться дальше навстречу даже таким гостям, как ваше преподобие и этот доблестный рыцарь-храмовник. Однако мой дворецкий, полагаю, разъяснил вам причину моей кажущейся невежливости.
Прошу также простить меня за то, что буду говорить с вами на родном языке, и буду признателен, если вы последуете моему примеру, если, конечно, английский язык не представляет для вас затруднений. В противном случае, я достаточно владею нормандским наречием, чтобы понять ваши слова.
- Обеты, ответил аббат, следует соблюдать, уважаемый франклин, или, если позволите такое выражение, уважаемый тан, хотя этот титул и несколько устарел. Обеты суть те узы, что связуют нас с небесами, или те вервии, коими жертва прикрепляется к алтарю. Посему, как я уже отметил, обеты следует хранить и соблюдать нерушимо, если только святая наша мать-церковь не отменит их. Что же до языка, то я с превеликим удовольствием изъяснюсь на наречии, на котором говорила моя покойная бабушка Хильда Миддлгемская, чья блаженная кончина была весьма схожа с кончиной её достославной тёзки, блаженной памяти святой и преподобной Хильды в аббатстве Уитби. Да упокоит Господь её душу!
Когда приор завершил свою речь, произнесённую с самыми миролюбивыми намерениями, храмовник произнёс отрывисто и внушительно:
- Я всегда говорил по-французски, на языке короля Ричарда и его дворян. Однако я достаточно понимаю английский язык, чтобы объясниться с уроженцами этой земли.
Седрик бросил на говорившего один из тех нетерпеливых взглядов, которыми он почти всегда встречал любое сопоставление между соперничающими нациями. Но, вспомнив о законах гостеприимства, он сдержал свой гнев и жестом пригласил гостей занять кресла рядом с ним, но ниже его собственного. Затем он распорядился подавать кушанья.
Прислуга поспешила выполнить приказ, и в этот момент Седрик заметил свинопаса Гурта и шута Вамбу, которые только что вошли в зал.
- Позвать сюда этих бездельников! нетерпеливо воскликнул Седрик.
Когда провинившиеся рабы подошли к помосту, Седрик вопросил:
- Что это значит, негодяи? Почему ты, Гурт, так задержался сегодня? Пригнал ли ты своё стадо домой, мошенник, или бросил его на погибель бродягам и разбойникам?
- Стадо цело, как угодно вашей милости, ответил Гурт.
- Мне вовсе не угодно, возразил Седрик, два часа проводить в тревоге, представляя себе различные несчастья и придумывая месть соседям за те обиды, которых они мне не причиняли! Помни, что в следующий раз колодки и тюрьма станут тебе наказанием за подобный проступок.
Зная вспыльчивость своего господина, Гурт не стал оправдываться. Однако шут Вамба, которому многое прощалось, питая уверенность в большей снисходительности Седрика, осмелился вступиться за себя и за товарища:
- Поистине, дядюшка Седрик, сегодня слова твои лишены справедливости.
- Что такое? откликнулся Седрик. Я отправлю тебя в сторожку и прикажу выпороть, если ты будешь давать волю своему дурацкому языку!
- Но прежде ответь мне, мудрейший, возразил Вамба, справедливо ли наказывать одного за провинности другого?
- Конечно, нет, дурак!
- Так почему же ты грозишься заковать в кандалы бедного Гурта за грехи его пса Фангса? Готов присягнуть прямо сейчас, что мы не задержались ни на минуту дольше необходимого, собирая стадо, а Фанг еле успел загнать его к вечерне.
- В таком случае, Фанга следует повесить, поспешно объявил Седрик, обращаясь к Гурту, он виноват. А ты возьми себе другого пса.
- Постой, дядюшка, вступился шут, ведь и такое решение не совсем справедливо. В чём вина Фангса, если он хромает и не мог быстро собрать стадо? Это вина того, кто обрезал ему когти на передних лапах. Если бы Фанга спросили, он бы ни за что не согласился на такую операцию.
- Кто посмел изувечить пса, принадлежащего моему рабу? спросил Седрик, мгновенно приходя в ярость.
- Этим злодеянием отметился старый Губерт, отвечал Вамба, начальник охотников у сэра Филиппа Мальвуазена. Он изловил Фангса в лесу и заявил, что тот преследовал оленя, что запрещено хозяином. Сам он лесной сторож, так что…
- Будь проклят этот Мальвуазен и его сторож! воскликнул Седрик. Я постараюсь разъяснить им, что этот лес не входит в число заповедных угодий, установленных Великой Лесной хартией... Но довольно об этом. Ступай, плут, на своё место. А ты, Гурт, раздобудь себе другого пса, и если этот сторож посмеет тронуть его, я отобью у него охоту стрелять из лука. Да буду я проклят, как трус, если не отрублю ему большой палец на правой руке! Тогда он перестанет стрелять... Прошу простить меня, почтенные гости. Мои соседи не лучше ваших язычников в Святой Земле, сэр рыцарь. Однако ваш скромный ужин уже перед вами. Прошу отобедать, и пусть добрые намерения, с которыми вам предложены эти яства, вознаградят вас за их скромность.
Угощение, представленное на столах, не нуждалось в извинениях хозяина. На нижний стол было подано свиное мясо, приготовленное различными способами, а также множество блюд из домашней птицы, оленины, козлятины, зайцев и рыбы, не считая больших караваев хлеба, печенья и всевозможных сладостей, приготовленных из ягод и мёда. Мелкие сорта дичи, которых было также в изобилии, подавались не на блюдах, а на деревянных спицах или вертелах. Пажи и слуги предлагали их каждому из гостей по очереди, а те брали столько, сколько им хотелось. Возле каждого почётного гостя стоял серебряный кубок, в то время как за нижним столом пили из больших рогов.
Едва гости успели приступить к трапезе, как дворецкий поднял свой жезл и громко объявил:
- Прошу прощения, место леди Ровены!
В задней части зала, в верхнем конце, отворилась боковая дверь, и на помост поднялась леди Ровена в сопровождении четырёх служанок.
Седрик был удивлён и несколько недоволен тем, что его воспитанница появилась на людях в такой обстановке. Тем не менее, он поспешил ей навстречу и, взяв её за руку, с почтительной торжественностью подвёл к приготовленному для неё креслу, расположенному на возвышении по правую руку от него. Все присутствующие поднялись при её появлении. В ответ на это внимание Ровена безмолвно поклонилась и грациозно проследовала к своему месту за столом. Но едва она успела сесть, как храмовник прошептал аббату:
- Я готов отказаться от золотой цепи на турнире, если хиосское вино достанется вам!
- Я ведь вас предупреждал, ответил аббат. Однако умерьте свой пыл, франклин пристально наблюдает за вами.
Бриан де Буагильбер, привыкший потакать своим желаниям, не обратил внимания на предостережение и устремил свой взгляд на саксонскую красавицу, которая, вероятно, произвела на него столь сильное впечатление, поскольку ничем не напоминала восточных султанш.
Ровена была прекрасна сложена и высока ростом, но это не бросалось в глаза. Её кожа отличалась ослепительной белизной, а благородные черты лица исключали мысль о бесцветности, которая нередко сопровождает красоту блондинок со слишком светлой кожей. Ясные голубые глаза, обрамлённые длинными ресницами, смотрели из-под тонких бровей каштанового цвета, придавая выразительность её лбу. Казалось, эти глаза способны как воспламенять, так и усмирять, как повелевать, так и умолять. Кроткое выражение лица шло ей более всего. Однако привычка ко всеобщему поклонению и власти над окружающими придала саксонской девушке особую величавость, дополняя то, что дала ей природа. Густые волосы светло-русого оттенка, завитые изящными локонами, были украшены драгоценными камнями и свободно ниспадали на плечи, что было признаком благородного происхождения. На шее у неё висела золотая цепочка с подвешенным к ней маленьким золотым ковчегом. На обнажённых руках сверкали браслеты. Платье рубинового цвета было соткано из тончайшей шерсти.
Заметив устремлённый на неё взор храмовника, в котором словно искры на углях разгорался огонь, Ровена с достоинством опустила вуаль на лицо в знак того, что столь пристальное внимание ей неприятно. Седрик, заметив её движение, понял причину.
- Сэр рыцарь, сказал он, лица саксонских девиц не привыкли к столь яркому солнцу, и потому не могут вынести столь долгого и пристального взгляда крестоносца.
- Если я провинился, ответил сэр Бриан, то прошу прощения. Точнее, прошу леди Ровену простить меня. Большего смирения от меня не дождётесь.
- Леди Ровена, сказал аббат, желая наказать дерзость моего друга, покарала нас всех. Надеюсь, она не будет столь же жестока к блестящему обществу, которое мы встретим на турнире.
- Я ещё не знаю, отправимся ли мы на турнир, ответил Седрик. Я не поклонник этих суетных забав, которые были чужды моим предкам в те времена, когда Англия была свободна.
- Всё же, возразил приор, позволим себе надеяться, что в сопровождении нашего отряда вы решитесь туда отправиться. Когда дороги столь небезопасны, не следует пренебрегать обществом сэра Бриана де Буагильбера.
- Сэр приор, ответил Седрик, до сих пор, путешествуя по этой земле, я не нуждался ни в чьей защите, кроме моего верного меча и преданных слуг. К тому же, если мы всё же надумаем отправиться в Эшби-де-ла-Зуш, нас будет сопровождать мой достойный сосед Ательстан Конингсбургский с такой свитой, что нам нечего будет бояться ни разбойников, ни феодалов. Поднимаю этот бокал за ваше здоровье, сэр приор! Надеюсь, моё вино вам по вкусу, и благодарю за ваше любезное предложение. Если же вы столь строго придерживаетесь монастырского устава, что предпочитаете кислое молоко, надеюсь, вы не станете пить вино из одной лишь вежливости.
- Нет же, ответил приор, смеясь. Мы довольствуемся свежим или кислым молоком лишь в стенах монастыря. В миру же мы поступаем как миряне. Посему я с удовольствием отвечу на ваш любезный тост, подняв кубок этого честного вина, а менее крепкие напитки предоставлю своему послушнику.
- А я, сказал храмовник, наполняя свой бокал, пью за здоровье прекрасной Ровены. С тех пор как её тёзка ступила на землю Англии, эта страна не видела женщины, более достойной поклонения. Клянусь небом, я теперь понимаю несчастного Вортигерна! Будь перед ним хотя бы бледное подобие красоты, которую мы видим, и этого было бы достаточно, чтобы забыть о чести и своём царстве.
- Я бы просила вас не расточать столько любезностей, сэр рыцарь, произнесла Ровена с достоинством, не поднимая покрывала, и воспользоваться своей учтивостью, чтобы сообщить нам последние новости из Палестины. Эта тема, несомненно, ближе английскому слуху, нежели все комплименты, которые рождает ваше французское воспитание.
- Не много интересного могу сообщить вам, леди, ответил Бриан де Буагильбер. Могу разве что подтвердить слухи о заключении перемирия с Саладином.
Его речь была прерванa Вамбой, расположившимся в двух шагах позади кресла хозяина, который время от времени бросал ему объедки со своей тарелки. Той же милостью, впрочем, пользовались и любимые псы, которых, как мы уже установили ранее, в зале было предостаточно. Вамба сидел перед маленьким столиком на стуле, спинка которого была украшена резными ослиными ушами. Поджав пятки под перекладину своего стула, он так втянул щёки, что его челюсти стали похожи на щипцы для орехов, и наполовину прищурил глаза, что не мешало ему внимательно следить за происходящим, чтобы не упустить возможность сотворить какую-нибудь проделку.
- Уж эти мне перемирия, воскликнул он, прервав речь величавого храмовника. Они меня совсем состарили!
- Что такое, плут? Что это значит? спросил Седрик, явно предвкушая очередную шутку шута.
- А вот что, ответил Вамба. На моём веку случилось уже три таких перемирия, и каждое длилось по пятьдесят лет. Значит, мне уже полтораста лет.
- Ручаюсь, что ты умрёшь не от старости, сказал храмовник, узнав в нём своего лесного попутчика. Тебе предначертано умереть насильственной смертью, если ты продолжишь указывать дорогу проезжим так же, как сегодня приору и мне.
- Как это, мошенник, сбивать с дороги проезжающих? воскликнул Седрик. За это тебя следует выпороть. Выходит, ты такой же плут, как и дурак.
- Прошу, дядюшка, взмолился шут, на этот раз позволь моей глупости оправдать моё плутовство. Я всего лишь перепутал, где у меня правая рука, а где левая. К тому же, к тому, кто спрашивает совета у дурака, следует быть снисходительнее.
Их разговор был прерван появлением слуги, которого привратник прислал доложить, что у ворот стоит странник и просит пустить его на ночлег.
- Впустить его, сказал Седрик. Кто бы он ни был, впустить его. В такую ночь, когда разбушевалась непогода, даже дикие звери жмутся к стадам и ищут защиты у своего злейшего врага – человека, чтобы не погибнуть от разгула стихии. Дайте ему всё необходимое. Освальд, проследи за этим.
Кравчий тут же покинул зал и отправился исполнять указания хозяина.
Продолжение следует: