Марево стояло над лесом такое, что реальность казалась искаженной, расплавленной в гигантском тигле. Солнце, висящее в зените, давно потеряло свой золотистый оттенок, превратившись в зловещий, налитый кровью апельсин. Оно едва просвечивало сквозь сизую, удушливую пелену, затянувшую горизонт от края до края. Воздух изменил свою структуру: он стал плотным, вязким, почти осязаемым. Его приходилось не вдыхать, а буквально глотать кусками, ощущая на зубах противный, минеральный скрип пепла, который медленно оседал на все живое.
Тайга, этот огромный, живой организм, обычно наполненный симфонией звуков — птичьим гомоном, шорохом ветвей, гудением миллионов насекомых, — сейчас умирала в безмолвии. Это была страшная, неестественная тишина, от которой закладывало уши. Предвестница беды. Эту ватную тишину нарушал лишь далекий, но неумолимо нарастающий гул. Низкий, вибрирующий звук, похожий на рокот гигантской печи, когда в нее подбрасывают сухие, смолистые дрова.
Игнат сидел в кабине старого гусеничного трактора ДТ-75, до белых костяшек вцепившись в рычаги управления. Вибрация машины передавалась всему телу, но старик, казалось, был с ней одним целым. Его лицо, изрезанное глубокими, как овраги, морщинами, напоминало кору столетнего дуба, опаленного молниями. Кожа въелась сажей, став почти черной. Только глаза — светлые, пронзительно-голубые, выцветшие от десятилетий созерцания снегов и бесконечного неба — смотрели ясно, жестко и предельно сосредоточенно.
Трактор ревел на пределе оборотов, лязгал металлом гусениц, вгрызаясь в пересохшую, каменную землю. Отвал с хрустом выворачивал корни вековых деревьев и валуны, оставляя за собой широкую полосу обнаженной глины. Игнат прокладывал минеральную полосу — последний, отчаянный рубеж обороны.
За его спиной, в низине, укрытый от господствующих ветров, нежно зеленел питомник. Там, в хрупких пластиковых горшочках и на аккуратных грядках, росли тысячи крошечных жизней — кедры-«карандаши», как ласково называл их Игнат. Это были не просто саженцы. Это был элитный, редчайший сорт, устойчивый к болезням, который он выводил двадцать долгих лет, лично отбирая самые сильные шишки в самых глухих уголках тайги. В этих ростках была вся его жизнь. В свои шестьдесят пять Игнат был тотально, звеняще одинок. Жена, Мария, сгорела от лихорадки десять лет назад, детей Господь не дал, и весь его гигантский, нерастраченный запас отцовской любви и заботы достался этому лесу и этим беззащитным росткам.
Рядом, на жестком, продранном дермантиновом сиденье, трясся Кирилл. Этот столичный гость выглядел здесь так же уместно, как пингвин в пустыне. В своей новенькой, с иголочки, ярко-оранжевой мембранной экипировке известного бренда, он казался инородным пятном на фоне серо-бурой тайги. Теперь этот дорогой костюм был покрыт пятнами мазута и грязи.
На коленях у парня лежал бесполезный планшет с треснувшим экраном, а профессиональный квадрокоптер за двести тысяч рублей, на который блогер-эколог возлагал столько надежд для своего канала, сгинул полчаса назад. Он просто расплавился в восходящем потоке раскаленного воздуха и рухнул где-то в дымном облаке над верхушками елей.
— Дед Игнат! — перекрикивая надрывный рев дизеля, заорал Кирилл. Он закашлялся, вытирая слезящиеся от едкого дыма глаза рукавом куртки. — Уходить надо! Вы что, не видите?! Ветер крутит! По приборам вижу — температура скачет, нас в термическое кольцо берет! Спутник показывает фронт в два километра!
Игнат даже не повернул головы. Его профиль казался высеченным из камня. Он и без всяких спутников, кожей, нутром чувствовал горячее, смрадное дыхание зверя. «Красный петух» — верховой пожар — шел страшно, нарушая все законы физики. Огонь не просто полз, он прыгал. Пламя перелетало с кроны на крону со скоростью курьерского поезда, создавая собственный ветер. Горящие головни и искры летели на сотни метров вперед, поджигая сухой мох в тылу у пожарных.
— Еще триста метров, — буркнул лесник, скорее себе, чем пассажиру, переключая передачу. — До каменистого ручья дотянем, замкнем полосу. Иначе кедрач сгорит. Весь труд насмарку.
— Да черт с ними, с елками! — голос Кирилла сорвался на истеричный визг. Паника, липкая, холодная и унизительная, пробиралась под его модную термо-куртку, сжимая сердце ледяной рукой. — Жизнь дороже! МЧС передавали эвакуацию по рации еще час назад! Мы тут сдохнем из-за вашей упертости!
Игнат лишь крепче сжал челюсти, так что желваки заходили ходуном. Для него этот лес не был набором «елок» или кубометрами древесины. Это был Храм. Живой Собор, где каждое дерево было колонной, а небо — куполом. А пожар, бушующий сейчас, был не стихийным бедствием, а карой. Карой за людскую беспечность, за алчность, за брошенные окурки и непотушенные костры шашлычников. Он не мог бросить питомник. Это было бы предательством, все равно что бросить детей в горящем доме.
Внезапно трактор натужно взвыл. Удар был такой силы, словно они врезались в бетонную стену. Отвал налетел на скрытый в земле гранитный валун. Машину подбросило, Кирилл с размаху ударился плечом о железную дверь кабины, вскрикнув от боли. Двигатель чихнул густым, черным, маслянистым дымом, конвульсивно дернулся в последний раз и затих.
Наступившая тишина ударила по ушам сильнее любого грохота. В ней мгновенно проявился другой звук — зловещий, сухой треск. Это ломались и взрывались от перегрева стволы вековых сосен, не выдерживая адского жара. Сок внутри деревьев закипал, разрывая кору.
Игнат, не теряя надежды, попробовал завести мотор. Пальцы привычно легли на ключ. Стартер жалко, тонко взвизгнул, прокрутился вхолостую и умолк окончательно.
— Перегрев, — спокойно, как приговор, констатировал лесник. Он отер лоб тыльной стороной ладони, размазывая сажу. — Клин поймали. Поршневая спеклась.
— Что? — Кирилл побледнел, став похожим на кусок мела под слоем копоти. Его глаза расширились от ужаса. — Как клин? Мы что... пешком?
— Пешком, студент. А крыльев у нас нет. — Игнат с усилием открыл перекошенную дверь кабины. Внутрь тут же ворвался жар такой плотности, словно они открыли заслонку работающей доменной печи. — Слезай. Живо! Железо свое оставь, каждый грамм сейчас пудом станет.
Кирилл судорожно, трясущимися руками схватил свой тактический рюкзак.
— Там вода! И пауэрбанк на 20 тысяч! И камера!
— Воду бери. Банку оставь. Току в лесу нет, заряжать некого будет, кроме медведей.
Они спрыгнули на горячую, дымящуюся землю. Подошвы сапог тут же начали нагреваться. Игнат посмотрел на небо. Дым затянул все, превратив яркий день в мрачные, красноватые сумерки. Пепел падал с неба крупными серыми хлопьями, похожими на грязный, теплый снег, покрывая плечи и головы.
— Куда нам? — спросил Кирилл, его голос предательски дрожал, срываясь на фальцет. Он тыкал пальцем в экран телефона. — Навигатор сдох! Не ловит спутники, помехи дикие!
Игнат махнул рукой в сторону, где стена дыма казалась чуть светлее, с оттенком гнилой зелени.
— К реке надо. Через Горелое болото. Напрямик по просеке не проскочим, огонь быстрее нас бежит. Он нас на холме перехватит. А болото он, может, по кромке обойдет, там влаги больше.
— Болото? — ужаснулся парень, вспоминая рассказы местных. — Там же трясина! Топь! Там люди пропадали!
— Топь или огонь. Выбирай, — жестко отрезал Игнат. Он поправил на плече лямку старой брезентовой сумки с армейской флягой и аптечкой, и, не оглядываясь, зашагал в густые заросли кустарника. Кирилл, помедлив секунду и оглянувшись на приближающуюся стену пламени, с криком бросился за ним.
Идти было не просто тяжело — это была пытка. Сухой валежник хрустел под ногами, как кости, цеплялся за одежду острыми сучьями, словно пытаясь удержать беглецов в огненном кольце. Жар давил в спину физически, как тяжелая горячая плита. Казалось, воздух за спиной нагревается с каждой секундой, обжигая затылок.
Кирилл, привыкший к ровному городскому асфальту и кондиционированным залам фитнес-клубов, выдохся через пятнадцать минут. Его модная, яркая одежда, созданная для красивых фотоотчетов о «спасении природы», оказалась ловушкой. Синтетика плавилась, липла к телу, не давая коже дышать. Дорогие треккинговые ботинки скользили на хвое. Он падал, вставал, снова падал, сдирая ладони в кровь о грубую кору.
— Не части! — рявкнул Игнат, не сбавляя ровного, широкого, сберегающего силы шага. — Дыхание береги! Ртом не дыши — легкие сожжешь! Носом тяни! Лес суеты не любит.
— Мы сгорим! — хрипел Кирилл, глотая злые слезы. — Мы просто жаримся заживо! Зачем я вообще поехал?! Сидел бы в офисе, пил латте, отчеты писал… Какой я идиот!
— Затем и поехал, чтоб понять, почем фунт лиха, — неожиданно спокойно ответил старик, не оборачиваясь. — Не ной. Страх силы жрет быстрее огня.
Они вышли к кромке болота через полчаса, которые показались вечностью. Здесь дышалось чуть легче — испарения от влажного мха немного сбивали температуру, но дым здесь стлался низко, плотным белесым одеялом укрывая кочки и черные окна воды. Видимость упала до десятка метров. Мир сузился до молочного пятна.
Игнат остановился так резко, словно наткнулся на невидимую стену. Кирилл с разгону врезался в его жесткую спину.
— Тихо, — едва слышно шепнул лесник.
— Что там? Медведь? — Кирилл попятился, панически шаря рукой в кармане в поисках перочинного ножика — смешного, бесполезного оружия против хозяина леса.
Впереди, в разрыве дымной пелены, из ниоткуда возник силуэт. Он был огромен, исполинен. Казалось, сама древняя, темная чаща вдруг обрела плоть и кровь, сгустившись в одну фигуру.
Сохатый стоял по колено в черной, маслянистой воде окраинного ручья. Это был старый, мощный лось-самец, настоящий патриарх этих мест. Его шкура, местами опаленная огнем, лоснилась от пота и болотной жижи. Огромные ветвистые рога, похожие на вывернутые корни векового дерева, венчали его гордую голову. Один глаз лося был затянут мутным бельмом — память о давней, жестокой схватке с медведем. Здоровый глаз, темный, влажный и глубокий как космос, смотрел на людей с пугающим, почти человеческим спокойствием.
Зверь тяжело, сипло дышал, раздувая широкие, бархатные ноздри. Он был загнан. Слева и справа уже слышался треск огня. Сзади — стена дыма. Впереди — люди, его исконные враги, и коварная топь, в которую такой гигант боялся ступать наугад.
— Мама… — одними губами выдохнул Кирилл, чувствуя, как ноги становятся ватными. — Он же нас сейчас… затопчет. Игнат Петрович, у вас ружье есть? Стреляйте!
— Какое к черту ружье? Я лес охраняю, а не убиваю, — зло прошипел Игнат. — Не дергайся. Дыши ровно. Зверь страх чует, как запах пота.
Старик медленно, демонстративно убрал руки от пояса, показывая пустые ладони. Он сделал осторожный шаг вперед.
— Привет, Хозяин, — тихо сказал Игнат. Голос его изменился, зазвучал мягко, низко, успокаивающе, как рокот ручья. — Тяжко тебе? Жарко?
Лось фыркнул, угрожающе мотнул рогами, разбрызгивая слюну. Это было предупреждение: «Не подходи, убью». Но он не сдвинулся с места. Бежать ему было некуда.
— Пить хочешь? — спросил Игнат, словно обращался к старому соседу. — Горло пересохло, поди?
Он медленно, без резких движений снял с плеча флягу. Отвинтил крышку. Вода плеснула, блеснув серебром в тусклом свете. Лось потянулся шеей на звук воды. Ручей, в котором он стоял, был заилен, горяч и полон пепла, а во фляге плескалась чистая, ледяная родниковая вода.
— Ты с ума сошел! — в ужасе прошептал Кирилл. — Это дикий зверь! Он весит полтонны!
Игнат не слушал. Он налил драгоценной влаги в сложенную ковшом ладонь и протянул руку. До влажной морды зверя оставалось полметра.
— Ну, иди сюда. Не бойся. У беды все равны. Нет сейчас охотника, нет добычи. Мы с тобой одной крови сейчас — той, что гореть не хочет.
Сохатый замер. Его ноздри трепетали, втягивая сложный букет запахов: человека, пота, табака, страха, гари... Но все перекрывал запах чистой воды и добра. Зверь сделал маленький, неуверенный шаг. Огромная, мягкая верхняя губа осторожно коснулась огрубевшей, мозолистой ладони лесника.
Кирилл зажмурился. Он ждал удара копытом, крика, хруста костей. Но услышал лишь громкое, жадное, чавкающее хлюпанье. Лось пил с ладони человека. Игнат подливал еще и еще, шепча что-то ласковое, пока фляга не опустела наполовину.
— Всё, брат, — твердо сказал Игнат, вытирая мокрую руку о штаны. — Нам самим еще надо. Путь неблизкий. А теперь — веди.
Он посмотрел прямо в здоровый глаз зверя.
— Ты болото знаешь лучше меня. Твои предки здесь тысячи лет ходили. Чуешь, где твердо? Выведи нас.
Лось, словно поняв смысл слов, медленно поднял тяжелую голову. Он повернулся боком к людям, глянул на надвигающуюся багровую стену огня за их спинами, и решительно шагнул в топь. Но не туда, где визуально было ровно и зелено, а чуть в сторону, к чахлым, кривым березкам.
— За ним! — скомандовал Игнат.
— Мы пойдем за лосем?! — Кирилл не верил своим ушам. — Это бред!
— Он жить хочет сильнее нас. И чутье у него звериное, инстинкт. Он найдет старую гать. Иди след в след. Сантиметр в сторону — затянет, и помянуть не успеешь.
Это было сюрреалистичное, почти мистическое зрелище. Впереди, раздвигая мощной грудью туман и ломая сухие кусты, шел могучий лесной зверь. Он ступал удивительно осторожно, прощупывая копытом зыбкую почву, прежде чем перенести на нее вес своего гигантского тела. Если копыто проваливалось в жижу, лось фыркал и менял направление, выбирая невидимую для человека тропу.
За ним, держась на расстоянии вытянутой руки, шел старый лесник. Он двигался в такт с животным, повторяя его маневры, словно был его тенью. Замыкал шествие Кирилл. Городской парень вцепился в куртку Игната мертвой хваткой, боясь потерять единственную связь с реальностью в этом молочном, дымном «ничто».
Болото жило своей жуткой жизнью. Под ногами хлюпало, чавкало, тяжело вздыхало, выпуская пузыри метана. Иногда поверхность колыхалась, как гигантское желе, и тогда сердце Кирилла уходило в пятки. Вокруг дымились торфяники. Из-под земли вырывались тонкие струйки едкого, желтого дыма — огонь шел и здесь, но глубоко, в корнях, выжигая землю изнутри. Это было еще страшнее верхового пламени — невидимая смерть под ногами, готовая провалиться в огненную преисподнюю в любой момент.
— Не отставай! — бросил Игнат, не оборачиваясь.
В какой-то момент Сохатый остановился. Он замер перед широкой полосой черной, стоячей воды, покрытой ядовито-зеленой ряской. Зверь долго нюхал воздух, потом воду. Обошел препятствие по широкой дуге, выбрав сложный путь по поваленным, скользким стволам деревьев, которые для человека были бы незаметны в высокой осоке.
— Смотри, — кивнул Игнат, указывая на полусгнившие бревна под водой. — Это старая гать. Зимник. Я про него и забыл давно, лет тридцать здесь никто не ездил. А он помнит. Память у леса долгая, генетическая.
Час пути показался вечностью. Жар не отступал, он висел над болотом плотным, влажным куполом, создавая эффект парной. Кирилл чувствовал, как силы покидают его вместе с потом. Голова кружилась от угарного газа и обезвоживания. Ноги стали свинцовыми, каждый шаг требовал титанического усилия воли.
Внезапно нога Кирилла соскользнула с кочки, покрытой скользким мхом. Он не успел даже вскрикнуть, как провалился по пояс в вонючую, ледяную жижу. Дна под ногами не было.
— А-а-а! — заорал он в диком ужасе, беспорядочно барахтаясь и пытаясь найти опору. Но чем больше он дергался, тем быстрее вязкая, хищная грязь засасывала его. Жижа сжала бедра, живот, подбираясь к груди. — Помогите! Тону!
Игнат обернулся мгновенно, с реакцией молодого бойца. Но лось отреагировал первым. Огромный зверь, услышав всплеск и истеричный крик, остановился. Он не убежал, спасая свою шкуру. Он медленно повернул свою тяжелую голову, увенчанную короной рогов, и посмотрел на барахтающегося маленького человека. В этом взгляде не было злорадства или безразличия, только спокойное, мудрое ожидание.
— Не дергайся! — рявкнул Игнат так, что с ближайшей березы посыпалась кора. — Замри, дурень! Ты сам себя топишь!
Лесник скинул сумку, плашмя лег животом на зыбкую кочку, распределяя вес, и протянул Кириллу длинную сучковатую палку, которую дальновидно подобрал еще час назад.
— Хватайся! Двумя руками! Крепко!
Кирилл вцепился в дерево побелевшими пальцами, ломая ногти. Игнат, кряхтя и упираясь сапогами в мох, потянул. Старые жилы на его руках вздулись как канаты, лицо налилось кровью. Болото не хотело отпускать добычу, оно чмокало, сопротивлялось, тянуло вниз с чудовищной силой.
— Тянись! Ногами работай, как лягушка! Не виси мешком! — командовал Игнат сквозь зубы.
С огромным трудом, сантиметр за сантиметром, с противным чваканьем Кирилл выполз на более-менее твердую почву. Он лежал, раскинув руки, весь покрытый черным, зловонным илом, дрожал крупной дрожью и плакал навзрыд. Слезы прокладывали светлые дорожки на его чумазом, перекошенном от страха лице.
— Всё… не могу больше… — всхлипывал он, размазывая грязь. — Бросьте меня, дед. Я слабак. Я ничтожество. Я вам только мешаю. Идите сами, вы дойдете.
Игнат сел рядом, тяжело, с присвистом дыша. Сердце колотилось где-то в горле. Он посмотрел на парня, потом перевел взгляд на лося. Сохатый всё еще стоял в нескольких метрах, терпеливо ожидая, словно пастух, ждущий отставшую овцу.
— Видишь его? — Игнат указал прокуренным пальцем на зверя. — Это Царь Тайги. Он мог бы ускакать, пока мы тут в грязи возимся. У него четыре ноги, он быстрый. Но он стоит. Ждет. Потому что понимает своим звериным умом: стая должна идти вместе. А ты — человек. Венец творения, мать твою, с айфоном и интернетом. И ты хочешь сдаться раньше бессловесной скотины?
Игнат рывком, грубо поднял Кирилла за шиворот, как нашкодившего щенка, и встряхнул так, что у того зубы клацнули.
— Встать! Пока зверь стоит — и мы стоим. Пока он идет — и мы идем. Умирать будем потом, когда время придет, в теплой постели. А сейчас — шагай!
Игнат дал парню легкий, но обидный и отрезвляющий подзатыльник. Кирилл шмыгнул носом, вытер лицо грязным рукавом и кивнул. В его глазах, полных животного страха, вдруг появилась слабая искра упрямства. Той самой злости, которая заставляет жить вопреки всему.
— Я пойду. Я смогу.
Сохатый, словно дождавшись окончания воспитательной беседы, громко фыркнул и снова двинулся вперед, раздвигая туман грудью.
Они вышли к реке, когда день уже начал клониться к вечеру, хотя из-за плотной завесы дыма время суток определить было почти невозможно. Просто стало темнее, тени сгустились, а зарево пожара за спиной стало ярче, наливаясь зловещим, багрово-фиолетовым светом. Гул огня превратился в рев.
Лес кончился внезапно. Перед ними открылась широкая пойма реки. Вода, свинцово-серая от пепла, текла быстро, мощно, завораживающе. Это была спасительная преграда, граница миров, которую огонь не мог преодолеть так просто.
Но огонь был уже близко, он дышал в затылок. Жар стал невыносимым, волосы на руках начали скручиваться. На опушке, из которой они только что вышли, уже начинали дымиться верхушки сухих сосен, вспыхивая как факелы одна за другой. Шквальный ветер швырял в спину снопы искр. Одна крупная искра прожгла рукав куртки Кирилла, он вскрикнул от ожога и сбил тлеющий нейлон.
— В воду! — перекрывая гул пламени, крикнул Игнат. — Живо!
Берег был крутым, песчаным обрывом. Сохатый, не раздумывая ни секунды, скатился вниз на задних ногах, поднимая тучи песка, и с разбегу, поднимая фонтаны брызг, плюхнулся в воду. Река здесь была глубокой, с сильным течением. Зверь погрузился почти целиком, над водой осталась только горбоносая голова с рогами и узкая полоска хребта.
Люди кубарем скатились следом. Ледяная вода обожгла разгоряченные, израненные тела как кипяток, перехватила дыхание, сковала мышцы судорогой. Кирилл ахнул, захлебнулся, забил руками по воде. Течение тут же подхватило его, как щепку, и потащило на середину, крутя в водоворотах. Он умел плавать в бассейне, но тяжелая намокшая одежда и полные воды сапоги тянули ко дну камнем.
— Держись! — Игнат, жилистый и выносливый, мощными гребками подгреб к парню. — Не борись с течением! Плыви к нему! К лосю!
Сохатый плыл мощно, уверенно рассекая воду широкой грудью, как ледокол. Он плыл к песчаной косе на том, спасительном берегу. Игнат и Кирилл, отчаянно борясь с водой, приблизились к зверю.
— Хватайся! — скомандовал лесник. — За шерсть, за холку!
Игнат ухватился левой рукой за жесткую, грубую шерсть на боку лося. Кирилл, задыхаясь и отплевываясь, вцепился в другую сторону, загривок. Зверь скосил на них огромный глаз, всхрапнул, но не стряхнул непрошеных пассажиров. Он понимал: сейчас не до вражды видов. Он стал живым паромом, Ноевым ковчегом для двух маленьких, слабых существ.
Они плыли единым организмом — лесной гигант и два человека. Кирилл чувствовал под пальцами мощную, ритмичную игру стальных мышц животного, ощущал живое тепло его тела в ледяной воде. Это прикосновение к дикой, первобытной силе дало ему второе дыхание, влило в него энергию. Он перестал бояться смерти. Он стал частью реки, частью леса, частью этого странного, великого спасения.
Когда копыта лося коснулись каменистого дна на отмели, Кирилл чуть не заплакал от облегчения и счастья. Зверь медленно, с достоинством вышел из воды, отряхиваясь так, что брызги полетели во все стороны сверкающим радужным веером.
Люди буквально выползли на песок и упали без сил, лицом в небо. Они лежали, раскинув руки, хватая ртом воздух, и смотрели вверх. Здесь, над рекой, небо было чуть чище, проглядывали первые звезды. Ветер сносил дым в сторону.
Сохатый постоял минуту над ними, возвышаясь как монумент природе. Он был величественен. Вода стекала с его шкуры темными ручьями. Он посмотрел на тот берег, где стена огня уже подошла к самой кромке воды, яростно пожирая кусты, через которые они продирались еще десять минут назад. Огонь бессильно шипел, встречаясь с рекой, выбрасывая клубы белого пара. Стихия проиграла.
Затем лось медленно повернул голову к Игнату. Взгляд его был долгим, умным, почти человеческим. Казалось, он кивнул.
— Спасибо, брат, — прошептал Игнат, приподнимаясь на локте. — Живи долго. Береги себя.
Зверь развернулся и неспешной, царственной рысью направился в прибрежный ивняк, растворяясь в сумерках, как призрак.
Ночь прошла в полузабытьи, на грани сна и яви. Они развели крохотный костер из сухого плавника — не столько для тепла (ночь была душной от близости пожара), сколько для света и успокоения. Огонь теперь был прирученным, маленьким. Кирилл сушил одежду, сидя в одних трусах, и все еще мелко дрожал от пережитого шока и адреналинового отката.
Игнат курил свою неизменную трубку, которую каким-то чудом умудрился сохранить сухой в герметичном кисете в нагрудном кармане. Дым табака пах вишней и уютом, перебивая запах гари.
— Игнат Петрович, — тихо позвал Кирилл, глядя на танцующие языки пламени. Теперь этот огонь казался ему не врагом, а собеседником. — А ведь если бы не вы… и не он… Нас бы там… пепел только остался.
— Если бы да кабы, во рту росли б грибы, — беззлобно усмехнулся старик, выпуская струю дыма. — В лесу нет сослагательного наклонения, паря. Это в городе вы можете переиграть, «сохраниться». А здесь есть только «здесь» и «сейчас». Оступился — отвечай. Выжил — благодари.
— Я думал, я все знаю, — продолжил Кирилл, перебирая пальцами остывающий песок. — У меня дрон за двести тысяч, экипировка мембранная, подписки, лайки, приложение погоды… Я ехал спасать планету, делать контент. А оказалось, я даже себя спасти не могу. Я ноль. Пустое место без гаджетов.
Игнат внимательно посмотрел на парня.
— Ты не ноль, Кирилл. Ты просто забыл, откуда ты родом. Мы все из леса вышли, да в бетонные коробки спрятались, отгородились стеклом и вай-фаем. Забыли язык зверей, забыли запах ветра, забыли, как это — просто жить. А лес — он не злой. Он строгий, как отец. Он фальши не любит. Ты сегодня настоящим стал. Грязь с тебя городскую сбило, шелуху эту наносную. Остался Человек. Слабый, но живой.
Кирилл посмотрел на свои руки — сбитые, в ссадинах, с обломанными, черными ногтями. Впервые в жизни он не стыдился их неухоженности. Это были руки выжившего.
— Знаешь, Игнат, — сказал он твердо, глядя старику в глаза. — Я думал, мы природу спасаем. Типа благотворительность. А вышло — она нас спасла. Этот лось… он же нас вывел осознанно.
— Он вернул долг, — серьезно кивнул лесник. — За воду. Добро — оно по кругу ходит, сынок. Земля круглая. Ты бросишь семя — взойдет дерево. Дерево даст тень путнику. Путник сбережет лес от огня. Всё связано невидимыми нитями. Как корни под землей. Мы все — корневище одно. Тронешь одно — отзовется везде.
Утром их нашел патрульный катер рыбоохраны. Инспекторы, прочесывающие реку в поисках отставших от эвакуации, увидели дымок костра. Когда катер уткнулся носом в песок, Кирилл не бросился к спасителям с криками и жалобами. Он спокойно, методично собрал свои вещи, засыпал костер песком, полил водой, проверил, не осталось ли мусора.
— Ну, бывай, хозяин, — Игнат пожал ему руку перед тем, как сесть в лодку МЧС, которая должна была доставить его в штаб тушения. Рукопожатие старика было крепким, сухим и теплым, как нагретое дерево.
— Мы еще увидимся, Игнат Петрович, — серьезно, без тени иронии сказал Кирилл. — Я обещаю. Слово мужика.
Прошло три долгих месяца. Осень вступила в свои права, раскрасив уцелевшую часть тайги в золото и багрянец. Дожди, долгие, холодные и нудные, наконец-то пропитали землю влагой, окончательно победив подземные очаги тления. Воздух стал прозрачным и звонким.
Поселок лесозаготовителей медленно восстанавливался. Игнат получил новый трактор — выделила областная администрация за проявленный героизм, даже грамоту дали в рамке. Правда, героем он себя не считал. Ну, опахал полосу, ну, спас питомник (кедры, кстати, выжили — огонь остановился в ста метрах, упершись в минеральную полосу и встречный пал, который вовремя пустили подоспевшие пожарные десантники).
Игнат жил по-старому: обходы, ремонт кормушек, заготовка дров на зиму. Только одиночество стало ощущаться острее, пронзительнее. Вечерами, в пустом доме, он часто вспоминал то чувство локтя, чувство странной, но крепкой общности с городским парнем и диким зверем, которого ему так не хватало долгие годы вдовства.
В один из хрустальных октябрьских дней, когда Игнат колол березовые чурки во дворе своего кордона, у ворот, шурша шинами по гравию, затормозил заляпанный грязью внушительный внедорожник.
Игнат воткнул топор в колоду с глухим стуком и вытер руки тряпкой. Из машины выпрыгнул Кирилл. Но это был не тот напыщенный хипстер в ярких тряпках, каким он был летом. Одет он был просто и функционально — в добротную штормовку цвета хаки и резиновые сапоги, волосы коротко, по-армейски острижены. Он раздался в плечах, возмужал, с лица сошла детская припухлость, в глазах появилась спокойная, твердая уверенность человека, знающего цену жизни.
— Здравия желаю, Игнат Петрович! — радостно крикнул он, распахивая калитку.
— И тебе не хворать, бродяга, — улыбнулся в усы лесник, чувствуя, как теплеет на душе. — Какими судьбами? Опять дрон запускать? Или навигатор проверять?
— Нет, дроны подождут. Я к вам не один. И по делу.
Кирилл обошел машину и открыл пассажирскую дверь. Из внедорожника вышла женщина. Лет сорока пяти, статная, с простым, открытым русским лицом и добрыми, умными глазами, в уголках которых прятались лучики смешливых морщинок. На ней был теплый вязаный свитер грубой вязки и джинсы. От нее веяло спокойствием и силой.
— Знакомьтесь, — сказал Кирилл, слегка смущаясь. — Это моя мама, Елена Николаевна.
Игнат замер, как вкопанный. Он так отвык от женского общества, что растерялся, суетливо пригладил взъерошенные седые волосы, одернул старую куртку.
— Здравствуйте, Игнат Петрович, — голос у нее был мягкий, грудной, обволакивающий. — Кирилл мне все уши прожужжал про вас все эти месяцы. И про лося, и про болото, и про то, как вы его... перевоспитали. Как человеком сделали. Я приехала сказать спасибо. Лично. Материнское спасибо.
Она подошла просто и, не боясь испачкаться о рабочую одежду лесника, крепко обняла его. Игнат почувствовал забытый, головокружительный запах дома, выпечки, уюта и чего-то родного, давно потерянного.
— Ну что вы, право… — пробормотал он, краснея сквозь загар как мальчишка. — Я же ничего такого... Проходите в дом. Нечего на пороге стоять. Чай с травами заварю. С медом, со зверобоем.
За чаем, под треск дров в печи, разговор потек легко и просто. Оказалось, Елена — не просто мама, а доктор биологических наук, всю жизнь изучает восстановление лесных экосистем после пожаров. Она читала сотни отчетов, писала диссертации, но хотела увидеть настоящее дело своими глазами. И еще... в ее глазах читалось, что она тоже была одинока. Муж давно ушел к молодой, сын вырос и улетел из гнезда, а душа, полная нерастраченного тепла, просила тишины и настоящего, живого дела.
— Игнат Петрович, — сказала она, глядя на него поверх дымящейся чашки. — Кирилл говорит, у вас питомник с уникальными кедрами. Дело всей жизни. А рук не хватает, финансирования нет. Я грант президентский выиграла на восстановление популяции хвойных в Сибири. Большой грант. Мне база нужна, опытная площадка. И напарник. Надежный. Который лес знает не по учебникам, а по запаху.
Игнат посмотрел на нее, на Кирилла, который сидел довольный, уплетая домашнее брусничное варенье, и почувствовал, как внутри, где-то в районе старого, уставшего сердца, со звоном рассыпается ледяной ком, который он носил годами.
— Рук и правда не хватает, — медленно, взвешивая каждое слово, ответил он. — А кедры… они заботу любят. Женскую, ласковую руку. Оставайтесь, Елена Николаевна. Места у нас много. Лес большой. Дом теплый.
Кирилл подмигнул старику и показал большой палец.
В тот вечер, выйдя на крыльцо проводить гостей до флигеля, Игнат увидел на опушке леса, в синеватом тумане, знакомый силуэт. Огромный лось с ветвистыми рогами стоял неподвижно, как изваяние. Он посмотрел на ярко освещенные окна дома, где впервые за много лет звучал женский смех и звон посуды, громко фыркнул, выпуская облачко пара, и медленно скрылся в чаще.
Игнат улыбнулся и помахал ему рукой, как старому другу.
— Спасибо, Хозяин, — шепнул он в темноту. — За всё спасибо. За жизнь. И за надежду.
Теперь он знал точно: лес — это не только Храм. Это Дом. А в доме должна быть семья. Жизнь, опаленная «Красным петухом», дала новый росток, зеленый и крепкий, как молодой кедр, пробивающийся сквозь черный пепел к солнцу.