— Ты слыхала, Витька-то к Натахе ушёл?
Слова ударили будто по стеклу, не разбили, но дали такую трещину, что сразу стало трудно дышать. Алевтина остановилась, не донеся пакет с хлебом до груди, будто руки внезапно ослабли.
— Какой Витька? Кречетов, что ли? — переспросила она медленно, словно надеялась, что ослышалась.
Алевтина резко повернулась, глаза её потемнели.
— Какой ещё Кречетов? — голос стал жёстким. — Решетников… Виктор Решетников.
Женщина у колонки, Нюська, известная на весь посёлок тем, что язык у неё работал быстрее головы, пожала плечами.
—К Натахе Травяновой ушёл.
Алевтина потеряла дар речи. Мир вокруг будто замер: не скрипела ручка колонки, не хлопали калитки, даже ветер притих. Она смотрела на Нюську и не могла поверить ни одному слову.
— Нюська, — наконец сказала она, — ты хоть подумай сначала, прежде чем языком молоть.
Ответа она уже не слушала. Развернулась и пошла прочь, быстро, почти бегом, будто хотела убежать от этих слов, от самой возможности, что они могут быть правдой.
Не может такого быть. Просто не может.
Семья Решетниковых в их посёлке считалась образцовой. На них равнялись, о них говорили с уважением, их ставили в пример. Двадцать пять лет вместе не шутка. Не каждая городская семья столько выдержит, а тут деревня, работа с утра до ночи, хозяйство, скотина, жара, морозы, вечная нехватка денег. И ведь жили. Не просто терпели, жили дружно.
Алевтина хорошо помнила, как Нина, жена Виктора, однажды сказала ей между делом:
— Серебряную свадьбу хотели летом отметить, да решили до осени подождать. Колька с армии придёт, вот тогда и гульнём. И встречу, и юбилей в один день сделаем.
Говорила она это с улыбкой, спокойно, будто так и должно быть. Алевтина тогда порадовалась за подругу от всей души. Она была близка с этой семьёй, не понаслышке знала, как они живут. Нина свидетельницей у неё была, когда та замуж выходила, и с тех пор связь не прерывалась. То на улице остановятся, поговорят, то на лавочке присядут, то в магазине вместе постоят.
Нина всегда о муже говорила с теплотой:
— Послал же мне Бог мужа, Аль… Ни минуты без дела не сидит.
И правда, Виктор был из тех, кто не знает слова «потом». Если что-то нужно сделать, делал сразу. Не пил, по чужим дворам не шатался, домой всегда вовремя возвращался
А Нина… Зайдёшь к ним в дом, будто в операционную попал. Всё сияет, всё вымыто, выбелено. В то время как половина посёлка клеила обои, Нина белила стены. Говорила:
— Под обоями грязь прячут, а мне прятать нечего.
И это было не бахвальство, а её жизненное правило. Всё должно быть на виду, всё по-честному.
Алевтина шла и чувствовала, как внутри поднимается злость не на Нюську даже, а на саму возможность такой сплетни. Да сколько можно? Чуть что… сразу грязь, сразу пересуды. Не могут люди поверить, что бывает иначе, что кто-то живёт не напоказ, а по совести.
«Чтоб рот на улице закрыть таким сплетницам», — решила она и ускорила шаг. Нужно было самой увидеть Нину, посмотреть ей в глаза, убедиться, что всё это пустой трёп.
Дом Решетниковых стоял почти в центре посёлка, и мимо него всегда шли с открытым ртом. Весь двор был утоплен в цветах: флоксы, лилии, астры, георгины, Нина знала каждое растение по имени, ухаживала за ними, как за живыми существами. Часто слышалось:
— Это ж надо, когда Нинок всё успевает?
Подойдя ближе, Алевтина почувствовала, как её окутал аромат, густой, сладкий, такой, что дух захватывало. Обычно подруга встречала её с тяпкой в руках или с граблями, в платке, с закатанными рукавами. А сейчас Нина стояла у сарая с топором, будто собиралась что-то чинить.
— Ух… это ты, — сказала она, увидев Алевтину. — А я думала, мой крадётся. Точно голову отсеку.
По голосу, по взгляду Алевтина всё поняла сразу. Все сомнения рассыпались, как карточный домик. Но она не стала расспрашивать, не стала подтверждать услышанное.
— А я мимо шла, — сказала она как можно спокойнее. — Думаю, загляну. Живём в одном посёлке, а редко видимся. Чай-то нальёшь? Я из магазина плетусь, плюшки купила.
Нина опустила топор, тяжело вздохнула.
— Прости, подруга… не до плюшек мне сейчас. Душа не на месте.
Алевтина сделала вид, что ничего не знает.
— Так что у тебя случилось? Топор-то зачем в руки взяла?
Нина молча посмотрела на неё, потом отвернулась и сказала тихо:
— Проходи, Аля… Хоть на твоём плече поплачу.
И, открывая калитку, добавила, уже почти шёпотом:
— Звоночек-то ко мне ещё три месяца назад прилетел…
Дом Решетниковых и правда был особенным не из-за размеров или дорогих материалов, а из-за того, как он жил. В нём не чувствовалось запустения, даже сейчас, когда хозяйка стояла перед Алевтиной с потухшим взглядом. Казалось, что стены, крыльцо, каждая доска во дворе пропитаны трудом, привычкой к порядку и тем самым тихим семейным счастьем, которое не кричит о себе.
Алевтина прошла за Ниной, присела на лавку у стены, где обычно они пили чай летом. В глаза бросилось, что во дворе всё было как всегда: цветы ухожены, дорожки подметены, вёдра стоят ровно. И только сама Нина была не та, словно из неё вынули стержень, на котором всё держалось.
— Звоночек, говорю, ещё три месяца назад был, — продолжила Нина, опираясь спиной о стену. — Файка тогда подбежала, шепчет: «Нин, ты смотри, Витька твой возле Травяновых всё крутится».
Она усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья, одна горечь.
— А я ей что? Рассмеялась. Сказала: «Фай, ты пелену с глаз убери или очки надень». Дом-то пустой стоит, ты ж знаешь. Николая со Светкой дочь в город забрала, старики там и остались. Я и не слышала, что Наташка вернулась.
Алевтина слушала, не перебивая. Она знала Файку, та любила подлить масла в огонь, но и на пустом месте нередко что выдумывала. Именно поэтому Нина тогда и не поверила: слишком уж не вязалось всё это с её жизнью.
— Я ж даже мысли такой не допустила, — Нина развела руками. — Думаю, ну с чего бы? Двадцать пять лет вместе. Не вчера сошлись. Не мальчик он у меня, чтоб на баб смотреть.
Она замолчала, потом вдруг добавила:
— Я ещё и Витьке за ужином посмеялась. Говорю: «Уж не дом ли ты у Травяновых покупать собрался?»
И на её лице мелькнуло что-то похожее на прежнюю улыбку.
— Кольке-то ещё три месяца служить. Да и кто сейчас в посёлке остаётся? Вся молодёжь в город бежит.
— А он? — тихо спросила Алевтина.
— А он мне и отвечает: «Мне что теперь, и остановиться на улице нельзя?» — Нина вздохнула. — Мы тогда вдвоём посмеялись над Файкой, над её болтовнёй. Я ещё подумала: дожили, уже и слухи нас стороной не обходят.
Она покачала головой, будто отгоняя воспоминания.
— А ведь Наташка тут уже с полгода живет, — напомнила Алевтина. — Как мужа её посадили, так и вернулась в родительский дом. Мы ж её сами поддержали. Говорили: правильно сделала, женщина молодая, здоровая, ей детей рожать надо, а она всё по свиданкам ездит, посылки ему таскает.
Нина почувствовала, как холодок пробежал по спине. Слишком часто, оказывается, они пересекались, просто не замечали.
— Аль, да откуда бы я узнала? — в голосе Нины прорезалась усталость. — Витька меня на работу возил, с работы забирал. У фермера, сама знаешь, больше трёх человек не собирайся. Да и мужики… они ж друг друга прикрывают.
Она вздохнула глубже, словно решаясь на самое тяжёлое.
— В тот день всё как обычно было. Утром прививки скотине делали, я к плите не успела. С Витькой наскоро перекусили и на работу. Обычно он коров загоняет вечером, а тут слышу: мычат у ворот. В окно глянула, мужа нет.
Алевтина видела, как Нина снова переживает каждую минуту того дня.
— Я газ убавила и на хозяйство. Всех напоила, загнала, коров на потом оставила. Думаю: придёт, поможет. Решила, что опять трактор полетел. Я ж ему говорила: иди к фермеру, у него техника новая. А Витьке всё стыдно перед директором, мол, кто работать будет, если он уйдёт.
Нина усмехнулась, но смех был сухим.
— Стемнело, Аль. А его всё нет. Я на скамейку села, к забору прислонилась. Устала так, что шевелиться не могла. И тут… Файку опять чёрт принёс.
Она прикрыла глаза, будто видела перед собой ту сцену.
— Подходит она, смотрит на меня и спрашивает: «Ты чего в платке?» Потом ближе подошла и говорит: «Боже, Нин, на тебе лица нет». А потом добавляет… — голос её дрогнул. — «А твой-то сейчас у Наташки во дворе так заразительно смеялся, что я мимо пройти не смогла. Заглянула в щёлку… а она к нему прилипла, руками под рубашку залезла…»
Алевтина сжала кулаки.
— Файка ещё и сказала: «Я бы её прибила. Была бы не замужем, и то позор, а так… Серёжка вернётся из колонии, навешает ей».
Нина вздохнула, будто после долгого бега.
— Я ей только и сказала: «Фай, всё, иди, куда шла. Не до тебя мне сейчас».
Во дворе повисла тишина. Цветы качались от лёгкого ветра, где-то за забором кричала курица, а у Алевтины сжималось сердце, она понимала, что всё услышанное было только началом.
Нина медленно поднялась с лавки и посмотрела на дом, словно видела его впервые.
— Полчаса я ещё сидела, — сказала она глухо. — Его всё не было. В дом даже не заходила. Как была… в том и пошла…
Нина говорила медленно, будто каждый следующий шаг того вечера до сих пор отзывался в теле болью. Алевтина не торопила её, понимала: если остановить сейчас, подруга может так и не решиться рассказать дальше.
— Я тогда будто окаменела, — продолжила Нина. — Полчаса сидела, смотрела в одну точку. В голове пусто, ни мыслей, ни слёз. Только одно стучало: не может быть… не может…
Она провела ладонью по лицу, словно стирая с него усталость, которая не уходила.
— Потом злость накрыла. Такая, что даже страшно стало. Думаю: значит, правда. Значит, не показалось Файке. Значит, не слухи.
Она поднялась со скамейки резко, будто внутри что-то щёлкнуло.
— Я в дом даже не зашла. Не смогла. В чём была, в том и пошла. По дороге палку подобрала, крепкую такую. Думаю: сейчас я им обоим…
Нина осеклась, глотнула воздух.
— Никогда я такой не была, Аль. Всю жизнь терпеливая, спокойная. А тут… будто не я. Силы откуда-то взялись, ноги сами понесли.
Край посёлка встретил её тишиной. Там редко кто ходил вечером, дома старые, дворы заброшенные. У Травяновых всё было как прежде: калитка закрыта, окна тёмные.
— Я сначала к калитке подошла, — продолжила Нина. — Дёрнула… закрыто. Хотела уже обратно идти… и тут вспомнила: у них же всегда вход с огорода был.
Она обошла дом, увидела тропинку, вытоптанную годами. Сердце колотилось так, что, казалось, услышат.
— Дверь была не засове, — сказала Нина тихо. — Я бы и не вошла, честно. Развернулась уже… а потом увидела его ботинки.
Алевтина вздрогнула.
— Витькины. Я их с закрытыми глазами узнаю.
Нина сжала руки, будто всё ещё держала ту палку.
— Дальше всё как в тумане. Я влетела, как ураган. Они… — она замолчала, — на кровати барахтались. Даже не сразу поняли, что это я.
Алевтина опустила глаза.
— Я ударила палкой. Попала по ней. Не со всей силы, но… — Нина тяжело вздохнула. — Они вскочили, прикрываются, как дети нашкодившие.
Она усмехнулась.
— А Витька… Витька меня за плечи взял и на улицу вывел. Словно я чужая. Словно не я с ним двадцать пять лет жизнь делила.
— И что он сказал? — тихо спросила Алевтина.
— Сначала мямлил, — ответила Нина. — Про беса какого-то говорил, что попутал. А потом… — голос её стал жёстче. — Потом как будто выпрямился. И говорит: «Нин, я с собой ничего поделать не могу».
Она резко повернулась к Алевтине.
— Представляешь? Не может он! Говорит: «Я ещё мужик. Мне женщина нужна. Не та, которая вечно уставшая, которой утром рано вставать. А вот такая…»
Нина замолчала, не желая повторять услышанное.
— «Не дерево», — всё-таки добавила она. — «А живая, неуёмная».
Алевтина почувствовала, как внутри всё сжимается.
— Я его не слышала дальше, — продолжила Нина. — В голове только одно было: Колька. Сынок же скоро вернётся. Он что, ополоумел?
Она посмотрела на подругу глазами, полными боли.
— Я ему и сказала: «Как Коле в глаза смотреть будешь?»
Нина горько усмехнулась.
— А он мне отвечает: «А я и не буду. Ты сама ему всё расскажешь».
Во дворе повисла тишина. Даже ветер будто перестал шевелить листву.
— Потом он добавил, — голос Нины стал совсем глухим. — «Я ухожу от тебя к Наташке».
Алевтина резко выдохнула.
— И ты… — начала она, но Нина перебила.
— Не стала я его удерживать. Даже кричать не стала. Выгнала. Сказала, чтоб ко двору близко не подходил. Никакого дележа не будет. Пусть только попробует в суд подать.
Она подняла голову, и в глазах мелькнуло что-то опасное.
— Аль… лучше в тюрьму сяду, но ему голову отрублю.
Алевтина быстро подсела ближе, положила руку ей на плечо.
— Ну, постращала и хватит, — сказала она мягко. — Себя-то зачем губить?
Нина тяжело дышала, словно только что бежала.
— Продавай коров, — продолжила Алевтина. — Оставь себе одну, пару поросят, курочек. А про него забудь.
Нина покачала головой.
— Да как забудешь? — прошептала она. — В доме каждый угол будто им дышит.
Алевтина посмотрела вокруг на ухоженный двор, на дом, который ещё недавно был полной чашей.
— Дом не продашь, — сказала она наконец. — Нин, переживёшь. Женщины сильные. Ты одна из них.
Нина молчала. А Алевтина понимала: перед ней не просто подруга, а женщина, у которой за один вечер рухнула вся жизнь.
Алевтина долго сидела рядом с Ниной, не решаясь первой подняться. Иногда слова только мешают — особенно тогда, когда боль ещё свежая, горячая, как рана, к которой страшно прикоснуться. Она лишь молча пододвинула кружку с остывшим чаем и вздохнула, глядя, как подруга уставилась в одну точку, будто пытаясь разглядеть там прежнюю жизнь.
— Знаешь, Аль… — наконец сказала Нина. — Самое страшное даже не то, что он ушёл.
Алевтина насторожилась, но не перебила.
— Страшно, что я его не узнала, — продолжила Нина. — Жила с человеком четверть века и думала, что знаю его до последней складки на душе. А выходит, рядом был совсем другой.
Она поднялась и медленно прошлась по двору. Цветы по-прежнему благоухали, солнце клонилось к закату, куры копошились у сарая — всё было на своих местах, только хозяина больше не было.
— Я ведь его не выгоняла бы, — сказала Нина тихо. — Если бы он хоть попытался соврать. Хоть что-то сохранить. А он… будто камень с плеч сбросил. Сразу… «ухожу».
Алевтина понимала: для Нины это было не предательство тела, а предательство смысла всей прожитой жизни.
— Он ночью ещё раз приходил, — вдруг сказала Нина, и Алевтина вздрогнула. — Тихо, чтоб никто не видел, за вещами.
— И что? — осторожно спросила Алевтина.
— А ничего, — ответила Нина. — Я дверь не открыла. Стояла за ней и слушала, как он шепчет: «Нин, ну не будь дурой».
Она горько усмехнулась.
— Дурой… Двадцать пять лет быть дурой — это, по его, нормально. А вот сказать «нет» — это уже дурость.
Нина подошла к окну, посмотрела на отражение, уставшее, постаревшее за один день лицо.
— Я ему сказала, — продолжила она, — что и через суд ничего не получит. И чтоб близко не подходил. Пусть Наташка его теперь кормит, стирает, жалеет. Посмотрим, как долго у неё силы хватит.
Алевтина тяжело вздохнула.
— Ты правильно сделала, — сказала она. — Не унизилась.
— А знаешь, что самое обидное? — Нина обернулась. — Я ведь не чувствовала, что он отдаляется. Ни слова грубого, ни взгляда косого. Всё, как всегда.
Она опустилась на табурет.
— А выходит, он уже тогда жил другой жизнью, а со мной по привычке.
Алевтина вдруг подумала, что именно привычка иногда держит крепче любви. И когда она рвётся, больнее вдвойне.
— Колька скоро приедет, — сказала Нина после паузы. — Вот этого я боюсь больше всего.
— Не бойся, — мягко ответила Алевтина. — Ты ему не чужая. Ты мать.
— А отец? — спросила Нина глухо. — Как ему сказать, что отца больше нет?
Алевтина не нашла слов. Она знала: сын простит многое, но не всегда сможет принять.
— Я всё думаю, — продолжила Нина, — может, это я виновата? Может, слишком уставшая была, слишком хозяйственная, правильная?
Алевтина резко встала.
— Даже не смей, — сказала она твёрдо. — Если мужчина ищет оправдание своему уходу, он его найдёт при любой жене.
Нина посмотрела на неё с благодарностью.
— Спасибо тебе, Аль. Если бы не ты сегодня… — она не договорила.
— Для этого подруги и нужны, — ответила Алевтина.
Солнце уже почти село, двор наполнился длинными тенями. Алевтина поднялась, надела кофту.
— Мне пора, — сказала она. — Но я рядом. Слышишь? Не одна ты.
Когда Алевтина вышла за калитку, она ещё раз оглянулась. Нина стояла посреди двора, маленькая на фоне большого дома, но удивительно прямая.
По дороге домой Алевтина думала о том, как легко рушатся идеальные семьи. Просто однажды кто-то решает, что ему тесно в прежней жизни. И уходит, не оглядываясь.
А тем, кто остаётся, приходится учиться жить заново в доме, где каждый угол помнит прошлое, но где всё равно однажды снова станет тихо.