Хронологически второе крупное произведение Салтыкова-Щедрина – «Убежище Монрепо» (1878-1879). Порой его относят к романам. Хотя это сборник из пяти очерков на заданную тему. Каждый очерк размером с этакую повесть.
Заданная же тема – пореформенная деревня с точки зрения бывших «столпов», то есть дворян, и «столпов» нынешних, то есть разбогатевших выходцев из низов. При жизни автора, безусловно, тема интересная, важная, находящая отклик. Но сегодня представляет, скорее, исторический, а не литературный интерес.
Откровенно говоря, читать «Убежище» нелегко. Не в том смысле, что слог тяжел – это как раз нет, он щедринский, ловкий, с подвывертами и двойным дном. Но отсутствие цельного сюжета, характеров и отношений между ними, явный публицистический, а не беллетристический дух – вот что затрудняет восприятие или притупляет читательский интерес.
Даже приводимые диалоги на деле не диалоги, а продолжение публицистического авторского монолога. В них выступают не отдельные люди и характеры, а типажи.
Речь в книге ведется от первого лица, от дворянина Прогорелова. Да, фамилия абсолютно говорящая. И говорящая именно то, что в ней слышится – «прогорел по жизни».
Сын помещика, владельца «душ», ныне служака в столичной канцелярии в пореформенную эпоху приобретает себе усадебку с землицей, мельницей, с временнообязанными крестьянами. И дальше автор в пяти очерках развивает свои взгляды на судьбу этого слоя населения (на дворян в пореформенной деревне).
По всему выходит, что не понимающие сути сельского хозяйства, настоящего характера русского мужика, верящие в того мужика, что придумали столичные интеллигенты, новые владельцы безнадежно запускают свое хозяйство. Сначала еще пыжатся, питаются остатками иллюзий. Потом машут рукой и расслабляются.
Во втором очерке добавляется или точнее рассматривается новая напасть – становой пристав и благонадежная опора строя. Ведущий праздную и непонятную для станового жизнь дворянин моментально записывается в неблагонадежные с соответствующим к нему отношением и более благонадежных (то есть живущих более правильно) соседей, включая приходского священника.
И ведь при том каков это становой! Пореформенный, не тех, старых еще николаевских замашек. Утонченный, образованный, неглупый. Он сам, то бишь становой, о себе говорит сравнениями из «Истории одного города», показывая, что я дескать не как те, прежние.
Эти новые, которые не прежние, уже не кричат «Разорю!» Нет, они вежливо улыбаются, но взамен требуют не только мысли, но и душу. Они будут «всенепременно-с» «читать в сердцах» и знать ваши мысли и намерения даже лучше вас самих.
В третьем очерке Прогорелов как бы замыкается в раковине. Пытается отойти от мира, раз он так недружественно и непонимающе настроен. Дескать, похороню себя и обо мне забудут. Нет, не забывают, но только пуще начинают подозревать: он точно против Отечества. И тут идут рассуждения на тему Отечества, России, любви к ней интеллигенции или благонамеренных обывателей.
У всех эта любовь разная. Дальше идет несколько популярных, периодически цитируемых высказываний Щедрина на тему, что для благонамеренных Отечество есть начальство, следовательно, почитание начальства есть любовь к Отечеству.
Словами же Прогорелова «Я люблю Россию до боли сердечной и даже не могу помыслить себя где-либо, кроме России» в жизнеописаниях Щедрина, в статьях о нем обычно описывают позицию самого автора.
Скорее всего так оно и есть. Но нельзя написанное в публицисте, ярко и зачастую для красного словца на 100% относить на счет не сиюминутных, а постоянных мыслей любого автора.
В целом для Монрепо и Прогорелова всё кончается в традициях более художественного чеховского «Вишневого сада». Приходит богатый выходец из подлого сословия («лихой купчина» Разуваев) и покупает Монрепо, отправляя Прогорелова в более привычный и комфортный ему мир.
Есть тут еще одна любопытная черта – судьба или точнее характер «серого человека». То бишь крестьянина. Советская критика отмечала, что Щедрин сочувствует ему, показывает, как «серым людям» нелегко.
Но нет, не так прост для советского времени Щедрин, не так приятен. Крестьяне в его изложении – те еще жуки. Обманут, обставят и не моргнут.
Около 1880 года, когда «Убежище» только еще напечатали, общество, критики о нем говорили. Но сегодня я бы не сказал, что книжка осталась любопытной на уровне «Истории одного города» или «Господ Головлевых». Не всякой публицистике дано не ржаветь.
Очерк написан в рамках блиц-марафона к 200-летию Салтыкова-Щедрина, объявленном каналом БиблиоЮлия: