Серый октябрьский дождь превратил кладбищенские тропинки в вязкое месиво. Елена стояла, не шевелясь, глядя на то, как рабочие устанавливают массивную плиту из черного габбро. На полированной поверхности уже проступали родные лица — отец с его вечной прищуренной улыбкой и мама, чьи глаза даже в камне казались полными тихой заботы.
Это был финал долгого пути. Почти два года Лена откладывала каждую лишнюю копейку, брала дополнительные смены в аптеке и отказывала себе даже в новом пальто. Памятник стоил целое состояние, но она пообещала себе, что родители будут покоиться достойно.
— Красиво получилось, Леночка, — тихо сказала тетя Вера, поправляя платок. — Ох, и дорого, небось?
— Дорого, теть Вер. Но это последнее, что я могла для них сделать.
— А Вадим-то что? Так и не помог?
Елена горько усмехнулась. Вадим. Её старший брат, который всегда умел «устраиваться».
— У него всё та же песня: «Денег нет, Лена. Кризис, ипотека, у детей репетиторы». Сказал, что мертвым всё равно, какой камень над ними стоит, а живым нужно на что-то есть.
— Ишь ты, соколик, — покачала головой старушка. — А машина у него, я видела, новая. Блестит вся.
— Это «рабочая необходимость», как он говорит. Ладно, Бог ему судья.
Дома Елену ждала тишина и стопка неоплаченных квитанций. Она заварила крепкий чай и присела у окна. В её жизни всегда всё было так: она — «сильная», она «справится», а Вадим — «талантливый, но неустроенный». Родители при жизни тянули его как могли, а теперь эта ноша по инерции перешла к ней.
Телефон завибрировал на столе. Экран высветил имя брата. Елена помедлила, прежде чем ответить.
— Да, Вадим.
— Лен, привет! Слушай, я тут мимо проезжал, видел — памятник поставили. Ну, мощно, конечно. Солидно. Молодец, что дожала этот вопрос.
— Рада, что тебе понравилось, — сухо ответила она. — Может, поучаствуешь хотя бы в благоустройстве? Там нужно еще оградку подкрасить весной, плитку положить…
— Ой, Ленка, не начинай, а? — голос брата тут же стал страдальческим. — Я сам на мели. У Катьки зубы, у малого сборы по футболу. Я буквально последние крохи до зарплаты считаю. Ты же знаешь, я бы с радостью, но… нет возможности.
— Я поняла. Зачем звонишь тогда?
— Слушай, я тут вспомнил. У отца же гараж оставался в кооперативе «Заря». Помнишь? Тот, кирпичный, с подвалом. Мне пацаны сказали, что там сейчас район застраивают, цены взлетели. Я уже и покупателя нашел, знакомый ищет бокс под склад. Дает хорошие деньги. Пополам поделим — тебе как раз долги за памятник перекроет, и мне дыры залатает.
Елена почувствовала, как внутри закипает холодная ярость. Два года она просила его о помощи. Два года он не находил и тысячи рублей на цветы. Но стоило запахнуть наживой, как «денег нет» превратилось в «поделим пополам».
— Гараж? — переспросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Вадим, гараж завален хламом. Там крыша течет. И вообще, я еще не занималась документами на него.
— Так я всё возьму на себя! — с энтузиазмом воскликнул брат. — Ключи у тебя? Завтра заеду, заберу, съезжу посмотрю, что там и как. Надо ковать железо, пока горячо. Там сумма приличная вырисовывается, Лен. Нам обоим хватит.
— Приезжай, — тихо сказала Елена. — Завтра в шесть вечера. Нам действительно нужно поговорить.
Положив трубку, она долго смотрела в темноту коридора. Там, в старом комоде, в самой глубине ящика с документами, лежала пожелтевшая папка. Елена достала её и нашла документ, о котором Вадим, судя по всему, совершенно забыл в вихре своих бесконечных финансовых «кризисов».
Двадцать лет назад мир был другим. Вадим был молодым, наглым и отчаянно нуждался в деньгах на свою первую иномарку — подержанный, но пафосный «БМВ». Тогда он устроил родителям настоящий террор, требуя свою долю наследства «авансом».
Елена провела пальцем по гербовой печати. Нотариус тогда долго смотрел на Вадима поверх очков, переспрашивая, осознает ли он последствия. Вадим тогда лишь отмахивался: «Да какая разница! Родители еще сто лет проживут, а машина мне нужна сейчас! Пишите, что хотите, только деньги отдайте!».
Отец тогда продал свою старую долю в фермерском хозяйстве, отдал сыну всё до копейки, но заставил подписать бумаги. Вадим подписал всё, не глядя, схватил пачку купюр и умчался в свою «красивую жизнь».
С тех пор утекло много воды. Машина та давно сгнила на свалке после аварии. Родители ушли один за другим, оставив Елену один на один с горем и долгами. А Вадим... Вадим просто забыл. Он привык считать, что всё общее — это его, а всё его — это только его.
Елена сложила документ и убрала его в сумку. Завтрашний вечер обещал быть долгим.
Вечер следующего дня выдался промозглым. Гаражный кооператив «Заря» встретил Елену тусклым светом редких фонарей и запахом старого машинного масла. Эти ряды железных и кирпичных коробок казались заброшенным городом, памятником эпохе, когда машина считалась членом семьи, а гараж — святилищем.
Вадим примчался на десять минут раньше. Его белый внедорожник, сверкающий чистотой, выглядел инородным телом среди разбитых колей и луж. Брат уже прохаживался у тяжелых металлических ворот отцовского бокса, нетерпеливо постукивая ладонью по ржавому засову.
— Ну наконец-то, Ленка! — воскликнул он, едва она вышла из своей старенькой «малолитражки». — Я уже заждался. Слушай, место — золото! Тут до нового ЖК всего триста метров. Покупатель мой, Колян, говорит, что здесь скоро всё снесут под парковку, и город будет выкупать боксы по двойному тарифу. Но Коляну склад нужен прямо сейчас, он готов переплатить, чтобы не ждать тендеров.
Елена молча подошла к воротам. В руках у неё была связка ключей, которая за эти годы стала неподъемно тяжелой от груза воспоминаний.
— Ты хотя бы помнишь, когда был здесь в последний раз? — спросила она, вставляя ключ в тугой замок.
— Ой, ну не начинай воспитательную работу, — отмахнулся Вадим. — Был, когда отец еще «Москвич» тут ковырял. Лет десять назад, наверное. Или пятнадцать. Какая разница? Сейчас это не недвижимость, это — актив. Живые деньги, Лен.
Замок поддался с протяжным, стонущим скрипом. Петли, не смазанные годами, сопротивлялись, но Вадим плечом навалился на створку. Ворота открылись, являя миру внутренности отцовского убежища.
В нос ударил запах пыли, сушеных трав и старой резины. В свете фонарика, который включил Вадим, заплясали миллионы пылинок. Здесь всё осталось так, как было при жизни отца. На верстаке в строгом порядке лежали гаечные ключи. На полках стояли банки с гвоздями, бережно рассортированными по размеру. В углу пылился старый велосипед Елены — тот самый, на котором отец учил её кататься, придерживая за сиденье и крича: «Крути педали, Ленка, не бойся!».
— Хлам, — констатировал Вадим, обводя лучом помещение. — Полный хлам. Всё это на помойку. О, глянь, резина зимняя! Ну, это, может, и толкнем за копейки. Лен, ты чего застыла?
Елена стояла в центре гаража, глядя на старую рабочую куртку отца, висевшую на гвозде у входа. На рукаве было пятно от солидола. Казалось, папа просто вышел на минуту за водой и сейчас вернется.
— Это не хлам, Вадим. Это его жизнь. Ты хоть понимаешь, что он этот гараж сам строил? Каждые выходные тут пропадал, кирпичик к кирпичику…
— Да-да, великая стройка века, — перебил её брат, уже деловито замеряя шагами площадь помещения. — Слушай, Колян дает семьсот тысяч. Наличкой. Сразу после переоформления. Я прикинул: по триста пятьдесят на руки. Тебе хватит и долги закрыть, и, может, на юга съездить, кости погреть. А мне как раз на первый взнос за студию для сына не хватало. Шикарно же?
Елена медленно повернулась к нему. В полумраке гаража её лицо казалось бледным и суровым.
— Триста пятьдесят тысяч, значит. А когда я умоляла тебя помочь с памятником, когда мне не хватало пятидесяти тысяч, чтобы закрыть договор с мастерской — где ты был?
Вадим закатил глаза и тяжело вздохнул, как будто объяснял элементарную вещь неразумному ребенку.
— Лен, ну ты сравнила! Памятник — это расходы. Чистые траты в никуда. Благородно, красиво, но экономически бессмысленно. А гараж — это капитал. Понимаешь? Инвестиция. Тогда у меня реально не было свободных денег, всё в деле было. А сейчас мы получаем прибыль. Это же логично — делить прибыль.
— Логично? — её голос сорвался на шепот. — Тебе было «экономически бессмысленно» ставить памятник родителям, которые тебя вырастили? Которые отдали тебе последнюю заначку, когда ты вляпался в долги в институте? Которые за тебя молились, когда ты по судам бегал из-за своих афер?
Вадим резко сбросил с лица маску доброжелательности. Его глаза сузились, а голос стал жестким.
— Так, давай без этого пафоса. Я приехал дело обсуждать. Завтра едем к нотариусу, подаем на наследство. Нам нужно восстановить документы, я узнавал — там какие-то проблемы с регистрацией в реестре. Отец, видать, по старинке владел, через членскую книжку. Придется побегать, но я всё устрою. От тебя только подпись и согласие на продажу.
— А если я не согласна? — тихо спросила Елена.
Вадим усмехнулся, искренне не веря в её слова.
— В смысле? Ты хочешь гнить в этом сарае? Или думаешь, я тебе позволю его забрать? Нет, дорогая сестра. Наследников двое. По закону — пополам. И неважно, кто из нас платил за гранитную плиту. Моральные долги к делу не пришьешь. Закон на моей стороне.
Он прошел вглубь гаража, пнул старую коробку с ветошью.
— Тут еще подвал есть? — спросил он, глядя на деревянный настил в полу. — Надеюсь, там нет воды. Если подвал сухой, можем еще полтинник накинуть к цене. Помоги поднять доски.
Елена не шелохнулась. Она смотрела на брата и видела в нем чужого человека. Не того маленького мальчика, с которым они когда-то делили одну конфету на двоих, а хищника. Человека, который научился измерять любовь в квадратных метрах и выгоде.
— Вадим, остановись, — сказала она. — Ты действительно считаешь, что имеешь право на эти деньги? После того, как самоустранился от всего? От ухода за больной матерью, от похорон отца, от памятника? Тебе не совестно?
— Совесть — плохой советчик в финансовых вопросах, — отрезал он. — Завтра в десять утра у нотариальной конторы на Ленина. Будь добра, не опаздывай. И захвати документы, какие у тебя остались от отца. Членскую книжку, чеки об оплате взносов — всё, что есть.
— Документы у меня с собой, — Елена коснулась сумки, висевшей на плече. — Но к нотариусу мы завтра не пойдем.
— Это еще почему? — Вадим обернулся, его лицо покраснело от гнева. — Опять свои капризы начнешь? Ленка, не беси меня! Я этот вопрос решу в любом случае, просто через суд будет дольше и дороже для тебя же!
— Нет, Вадим. Не будет суда. И доли твоей здесь нет.
Она достала из сумки ту самую папку, которую рассматривала вчера дома. Вытащила лист, аккуратно сложенный вчетверо.
— Помнишь 2004 год? — спросила она, протягивая ему бумагу. — Помнишь ту черную «БМВ», на которой ты разбился через месяц?
Вадим недоуменно нахмурился, глядя на документ.
— Ну... помню. И что? Причем тут машина? Это дела давно минувших дней.
— При том, что отец тогда не просто дал тебе деньги. Он знал твою натуру лучше, чем я. Он заставил тебя подписать одну бумагу в обмен на ту сумму. Ты тогда так торопился к продавцу машины, что даже не прочитал, что подписываешь.
Вадим выхватил лист из её рук. Его глаза лихорадочно забегали по строчкам. Чем дольше он читал, тем сильнее бледнело его лицо. Рука, державшая документ, начала заметно дрожать.
— Что это за бред... — прошептал он. — «Отказ от права на обязательную долю в наследственном имуществе... в счет полученной при жизни наследодателя денежной компенсации...». Это... это не может быть правдой.
— Нотариально заверенный отказ, Вадим, — твердо сказала Елена. — Ты получил свою долю двадцать лет назад. Наличными. И юридически ты подтвердил, что больше ни на что не претендуешь. Ни на квартиру, которую я приватизировала на себя, пока ты был в бегах от кредиторов. Ни на этот гараж.
Вадим внезапно рванул бумагу, пытаясь порвать её, но Елена лишь грустно улыбнулась.
— Рви, Вадим. Это копия. Оригинал лежит в сейфе у того самого нотариуса, чья фамилия стоит на печати. Он еще жив, представляешь? И он прекрасно тебя помнит.
В гараже повисла тяжелая, звенящая тишина. Слышно было только, как дождь барабанит по железной крыше, отсчитывая секунды краха всех планов Вадима.
Вадим стоял, сжимая в кулаке измятую копию документа, и тишина в гараже стала почти осязаемой. Казалось, даже пыль в лучах фонарика замерла, ожидая взрыва. Лицо брата, еще минуту назад выражавшее самоуверенность и азарт хищника, теперь напоминало маску из серой глины. Его губы дрожали, пытаясь сформулировать протест, который разбивался о юридическую безупречность бумаги.
— Это подстава, — наконец выдавил он, и голос его сорвался на хрип. — Ленка, это чистой воды подстава. Ты... ты подсунула это отцу, когда он был не в себе? Или мне тогда что-то подмешали? Я не мог подписать такую ересь! Отказаться от всего наследства за паршивую подержанную колымагу?
— Эта «колымага», Вадим, стоила тогда как половина родительской квартиры, — спокойно ответила Елена, забирая из его ослабевших пальцев листок. — И отец был в здравом уме. Он просто хотел защитить меня. Он видел, как ты проматываешь деньги, как влезаешь в долги и как приходишь к ним только тогда, когда тебе что-то нужно. Он сказал мне тогда: «Лена, если я не сделаю это сейчас, ты останешься на улице, когда нас не станет. Он вынесет из дома всё, до последней ложки».
Вадим внезапно шагнул к ней, сокращая дистанцию. В его глазах вспыхнул опасный огонек — смесь отчаяния и ярости.
— Отдай! Отдай эту бумажку! — он попытался схватить её за плечо, но Елена не шелохнулась, лишь твердо посмотрела ему прямо в глаза.
— Ты не слышал? Это копия. Можешь сжечь её прямо здесь, на верстаке. Сути дела это не изменит. Ты чужой человек для этого гаража, Вадим. Ты чужой для квартиры. Ты юридически — никто в этой истории.
Брат отпрянул, тяжело дыша. Он начал метаться по тесному пространству бокса, задевая полки. Банка с ржавыми болтами упала, рассыпав содержимое со звонким, издевательским грохотом.
— Послушай... Лена... Леночка, — его тон резко сменился. Теперь это был тон побитой собаки, ищущей жалости. — Мы же родные люди. Ну, бес попутал, ну, был молодой, глупый, машинкой загорелся. Но нельзя же так с братом! Ты же знаешь мою ситуацию. Катька запилит, если я без денег вернусь. У нас кредиты, долги по коммуналке... Я рассчитывал на эти триста пятьдесят тысяч как на спасение!
— А я на что рассчитывала, Вадим? — Елена почувствовала, как к горлу подступает ком. — Когда мать умирала у меня на руках, а ты не приехал, потому что «был на очень важной конференции в Сочи»? А потом я видела твои фото в соцсетях — ты там на яхте шампанское пил. Я тогда закладывала свои сережки, чтобы купить ей лекарства, которые не давали по квоте. Ты хоть раз спросил: «Лена, у тебя есть на хлеб?»
— Я думал, у тебя всё нормально! Ты всегда была такой... правильной, экономной, — он всплеснул руками. — Ты же работаешь в аптеке, там всегда копейка есть!
— Аптека — это не золотая жила, Вадим. Это работа на ногах по двенадцать часов. А памятник? Ты хоть знаешь, сколько стоит гравировка одного портрета? А установка? Я два года не видела моря, не покупала новой обуви. Я экономила на еде! И всё это время ты говорил мне «денег нет».
Вадим остановился у верстака и вдруг ударил по нему кулаком.
— Да потому что их реально нет! Всё, что ты видишь — машина, шмотки — это фасад! Это в кредит, в лизинг, в долг! Я кручусь как белка в колесе, чтобы соответствовать статусу, чтобы дети в нормальную школу ходили. Ты живешь одна, тебе проще! А мне нужно кормить ораву! Ты не имеешь права отнимать у меня этот шанс. Давай так: мы продаем гараж Коляну, я забираю свою долю, и мы забываем про ту бумагу. Я даже... я даже отдам тебе сорок процентов сверху! Нет, пятьдесят! Забирай четыреста тысяч, а мне дай триста. Это же честно? По-братски?
Елена смотрела на него с нескрываемым сожалением.
— «По-братски» закончилось двадцать лет назад, когда ты подписал этот отказ и ни разу не вспомнил о родителях без личной выгоды. Знаешь, почему я принесла эту бумагу сегодня?
— Чтобы поиздеваться? Чтобы отомстить? — огрызнулся Вадим.
— Нет. Чтобы посмотреть, предложишь ли ты мне помощь сама, без всяких документов. Я до последнего надеялась, что ты придешь и скажешь: «Лена, я знаю, ты потратилась на памятник, давай продадим гараж и всё отдадим тебе, или хотя бы большую часть». Если бы ты так сказал... я бы сама порвала этот отказ. Я бы поделилась с тобой, Вадим. Потому что ты мой брат. Был им.
Вадим замер. В его глазах на мгновение промелькнуло осознание того, что он только что потерял. Но жадность, копившаяся годами, была сильнее мимолетного раскаяния.
— Так порви сейчас! — воскликнул он, делая шаг вперед. — Еще не поздно! Лен, ну будь человеком. Что тебе эти железки, эти стены? А мне они жизнь спасут! Я клянусь, я буду помогать тебе. Буду на кладбище возить, буду продукты покупать...
— Ты врешь, Вадим. Ты врешь так же легко, как дышишь. Как только деньги окажутся у тебя в кармане, ты снова исчезнешь до следующего «наследства». Но наследства больше нет.
Елена подошла к воротам и взялась за ручку.
— Уходи, Вадим.
— Что? Ты меня выгоняешь? — он не верил своим ушам. — Из отцовского гаража?
— Это мой гараж. Мой по закону и по совести. Я уже договорилась с тем самым Коляном. Только он покупает его у меня одной. И деньги пойдут на погашение моих долгов и на благоустройство участка родителей.
Вадим покраснел так, что казалось, его сейчас хватит удар. Он затрясся от бессильной злобы.
— Ах ты... змея! Тихушница! Пригрел папаша гадюку! Да я в суд подам! Я признаю эту бумажку недействительной! Ты меня еще умолять будешь!
— Попробуй, — устало ответила она. — Нотариус Самойлов ждет твоего визита. Он очень хотел напомнить тебе подробности того дня, когда ты, смеясь, сказал, что «старики всё равно скоро загнутся, а тачка нужна сейчас».
Вадим замахнулся, словно хотел ударить её, но в последний момент сдержался. Он понимал, что любое физическое насилие сейчас окончательно похоронит его шансы на что-либо.
— Ты об этом пожалеешь, — прошипел он, вылетая из гаража. — У тебя больше нет брата. Запомни это!
— У меня его не было последние двадцать лет, — тихо сказала Елена ему в спину.
Она услышала, как взревел мотор внедорожника, как визгнули шины по гравию. Когда звук машины стих, Елена медленно опустилась на старую табуретку, на которой когда-то сидел отец. Она закрыла лицо руками и впервые за долгое время позволила себе расплакаться. Это не были слезы горя — это были слезы освобождения от многолетнего гнета вины и несправедливости.
В подвале гаража было тихо. Она знала, что там, внизу, стоят банки с соленьями, которые мама крутила в свое последнее лето. Вадим даже не спросил про них. Его интересовали только квадратные метры.
Елена подняла голову и посмотрела на куртку отца.
— Вот и всё, пап, — прошептала она. — Теперь всё правильно.
Она еще не знала, что завтра Вадим предпримет последнюю, самую отчаянную попытку вернуть себе «своё», и эта попытка раскроет тайну, которую родители скрывали от них обоих.
Прошло три дня. Вадим не появлялся и не звонил, что для Елены было одновременно и облегчением, и тревожным затишьем. Она начала освобождать гараж: перебирала старые инструменты, раздавала соседям по боксам ненужные запчасти и паковала памятные вещи в коробки.
Когда она спустилась в подвал, чтобы забрать последние мамины соленья, за самым дальним стеллажом обнаружила небольшой железный ящичек из-под армейской аптечки. На крышке была нацарапана одна буква — «В».
— Вадим? — прошептала Елена.
Она подняла ящик наверх, к свету. Внутри не было золота или пачек денег. Там лежали старые письма, детские рисунки Вадима и толстый конверт, запечатанный сургучом. На конверте рукой отца было написано: «Вскрыть только в случае крайнего раздора».
В этот момент тени у входа в гараж удлинились. Елена вздрогнула. В проеме ворот стоял Вадим. Он выглядел ужасно: помятый костюм, щетина, воспаленные глаза.
— Пришел за вещами? — холодно спросила она, пряча конверт за спину.
— Пришел извиниться, — голос брата звучал глухо и неестественно. — Лен, я... я три дня не спал. Думал. Ты права. Я был свиньей. Посмотрел на свою жизнь со стороны и ужаснулся. Кредиты сожрали мне мозг. Я готов подписать любые бумаги, признать гараж твоим. Только не вычеркивай меня из жизни. Мы же одна кровь.
Елена смотрела на него и хотела верить. Но она знала этот тон — так Вадим говорил всегда, когда ему что-то было нужно.
— Что у тебя в руках? — Вадим прищурился, заметив ящичек. — Это же мой? Из детства?
— Отец оставил послание, — Елена медленно выложила конверт на верстак. — «Вскрыть в случае крайнего раздора». Кажется, этот момент настал.
Вадим подошел ближе. Его руки заметно дрожали. Елена аккуратно вскрыла конверт. Внутри оказалась сберегательная книжка на имя Елены и длинное письмо, написанное размашистым почерком отца.
«Дорогие мои дети. Если вы читаете это, значит, меня и матери уже нет, а вы снова что-то делите. Вадим, сын, я знаю, ты сейчас злишься на сестру или на нас из-за того старого отказа. Но послушай правду. Те деньги, что мы отдали тебе на машину двадцать лет назад, не были нашими накоплениями. Мы заложили этот самый гараж и взяли в долг у людей, которым потом отдавали проценты пять лет, во всем себе отказывая. Мы сделали это, чтобы ты почувствовал вкус ответственности, но ты лишь почувствовал вкус легких денег».
Вадим побледнел. Он не знал, что отец влез в долги ради его каприза. Но в письме было кое-что еще.
«Елена, дочка. На этой сберкнижке — небольшая сумма. Мы откладывали её по крохам с каждой пенсии. Это не на жизнь, это на "черный день". Но есть тайна, которую мы хранили долго. Вадим — не твой единокровный брат. Мы взяли его из детского дома, когда ему было три года. Мы любили его как родного, и никогда не хотели, чтобы он чувствовал разницу. Но именно поэтому мы так строго обошлись с наследством — мы хотели, чтобы он научился ценить семью не по праву крови, а по праву любви. Если Вадим пришел к тебе с миром — отдай ему эту книжку. Если с жадностью — распорядись ею сама».
В гараже воцарилась мертвая тишина. Вадим медленно опустился на пол, прямо в пыль. Весь его пафос, вся его напускная солидность осыпались как старая штукатурка.
— Неродной... — прошептал он. — Так вот почему я всегда чувствовал, что должен что-то доказывать? Почему хотел быть круче всех?
Елена подошла к нему и положила руку на плечо. В её сердце больше не было злости. Только бесконечная печаль за этого запутавшегося человека, который всю жизнь бежал за призраками, не замечая настоящей любви.
— Они любили тебя больше, чем меня, Вадим, — тихо сказала она. — Они ради тебя рисковали всем. А ты... ты думал только о кусках бетона.
Она протянула ему сберкнижку.
— Здесь немного. По нынешним меркам — копейки. Около ста тысяч с процентами. Забирай. Это последнее, что они хотели тебе дать.
Вадим посмотрел на книжку, потом на письмо, потом на сестру. В его глазах впервые за десятилетия блеснули настоящие слезы. Он медленно отодвинул её руку.
— Не надо, — сказал он, с трудом поднимаясь. — Оставь себе. На оградку. На цветы. На всё, что я проигнорировал.
Он развернулся и побрел к выходу. Его походка больше не была уверенной. Он казался маленьким мальчиком, который внезапно осознал, что потерялся в огромном мире.
— Вадим! — окликнула его Елена.
Брат остановился у самого порога.
— В субботу я поеду на кладбище. Привезу землю, посажу туи, которые мама любила. Если хочешь... если ты действительно что-то понял... приезжай. Без денег. Просто так.
Вадим долго стоял спиной к ней. Плечи его вздрагивали.
— Я постараюсь, Лен, — не оборачиваясь, ответил он. — Постараюсь быть... братом. Хотя бы раз в жизни.
Прошел месяц. Гараж был продан. Елена закрыла все долги и даже смогла немного помочь тете Вере с ремонтом крыши. Но самым главным изменением было не это.
Каждую субботу на кладбище, у черного гранитного памятника, встречались двое. Они долго молчали, пропалывая траву или поправляя венки. Вадим больше не хвастался новыми проектами и не жаловался на кризис. Он просто рассказывал сестре о том, как записался к психологу и как впервые за много лет честно поговорил с женой.
Однажды, уходя с участка, Вадим обернулся к памятнику и тихо сказал:
— Спасибо, батя. За ту бумагу. Если бы не она, я бы так и не узнал, что у меня есть сестра.
Елена улыбнулась и взяла его под руку. Вечернее солнце золотило лица родителей на камне, и казалось, что они наконец-то спокойны. Мелодрама их жизни подошла к финалу, уступив место простой и тихой правде: наследство — это не то, что остается после людей, а те, кого они оставили после себя.
Елена сидела на кухне своей уютной квартиры. На столе стоял тот самый железный ящичек. Теперь в нем лежали не только старые письма, но и новые фотографии: она, Вадим и его дети в городском парке. Жадность — это болезнь одиночества, а лекарство от неё всегда стоит слишком дорого. Но иногда, чтобы обрести семью, нужно сначала потерять право на гараж.
