Алина замерла в дверном проёме с тарелкой тёплых оладий в руках. Аромат ванили и детского смеха, доносившийся из гостиной, должен был радовать. Но её сердце сжалось в ледяной комок.
Малыш, её четырёхлетний Мишенька, сидел на полу, уткнувшись в огромный альбом. Его язык старательно высовывался набок от усердия. Он рисовал.
— Мама, смотри! — не отрываясь от листа, весело крикнул он. — Я рисую наш дом!
Алина подошла, поставила тарелку на стол, и её взгляд упал на рисунок. Сначала она улыбнулась. Кривые квадрат дома, клумбы-каракули, жёлтое солнце в углу.
Потом её глаза переместились к окну, которое сын изобразил на втором этаже. В этом окне, углем, поверх ярко-жёлтой краски, был нарисован чёткий силуэт мужчины. Прямая спина, широкие плечи, знакомый наклон головы.
У него не было лица, но Алина узнала эту позу. Так стоял её отец, глядя во двор, ожидая её из школы. За год до того, как его не стало.
Кровь отхлынула от лица, застучала в висках. Руки задрожали.
— Миша… милый, а кто это в окошке? — голос прозвучал хрипло, чужой.
— Дедуля! — радостно ответил ребёнок, наконец подняв на неё большие, доверчивые глаза. — Он стоит и машет мне. Я его каждый вечер вижу, когда темнеет. Вот тут. — Он ткнул пухлым пальчиком в окно гостиной, выходящее в старый яблоневый сад.
Тишина стала густой, звонкой. Алина услышала, как на кухне капает кран, как за стеной проехала машина. Мир сузился до этого листа бумаги и до холодного ужаса, ползущего по спине.
Дедуля. Её папа. Человек, которого она собственными руками, сквозь слёзы и онемение, похоронила год назад. Инсульт. Быстро. Не приходя в сознание.
— Он… он машет? — прошептала она.
— Угу! — Мишка кивнул и взял с тарелки оладушек. — Он улыбается. Он сказал, что скучает. А ещё он сказал…
— Что ещё? — Алина присела перед сыном, схватив его за плечики, не замечая, как слишком сильно сжимает.
Мальчик сморщился.
— Мамочка, больно. Он сказал, что ты плачешь по ночам. И что надо починить качели на берёзе. Они стучат, и ему мешают.
У Алины перехватило дыхание. Качели. Старые, деревянные, которые папа смастерил для неё, когда она была маленькой. Теперь они были для Миши. И да, вчера, на ветру, одна верёвка действительно оторвалась и глухо билась о ствол.
Она слышала этот стук ночью, лежа без сна. Но Миша спал в своей комнате с закрытым окном, на другой стороне дома. Он не мог этого слышать. Не мог.
В голове зазвучал рациональный, спасительный голос: Детская фантазия. Он смотрел старые фотографии. Он слышал, как ты говорила о нём. Качели — совпадение. Но другой голос, тихий и леденящий, шептал: Дети видят то, что нам недоступно. Они ещё не разучились верить.
Вечером, когда Миша уснул, Алина стояла в темноте гостиной, глядя в то самое окно. За стеклом колыхались тени ветвей старой яблони. Ничего. Конечно, ничего. Она потёрла виски.
Год без папы выбил почву из-под ног. Она вела дом, хозяйство, воспитывала сына одна. Виктор, её муж, был в бесконечных командировках. «Проект, лапушка, контракт века. Потерпи немного». Она терпела. А ночами плакала в подушку, потому что не с кем было разделить эту горечь утраты. Папа был её опорой, её тихой гаванью. И теперь его не было.
На следующий день Миша принёс новый рисунок. Снова дом. Снова окно. И в нём — тот же силуэт. Но теперь в руке у силуэта была маленькая, коряво нарисованная птичка.
— Дедуля кормит синичку! — объяснил сын. — Она к нему прилетает.
Алина молча кивнула. Папа действительно всегда кормил птиц зимой, вешал за окно сало. Она перестала это делать после его смерти. Не было сил.
Она позвонила Виктору. Голос в трубке звучал устало, отдалённо.
— Витя, тебе надо приехать. Здесь что-то происходит.
— Что ещё? У меня совещание через десять минут.
— Миша… он рисует папу. Говорит, что видит его в окне. Каждую ночь.
В трубке повисло молчание.
— Алин, ты что, серьёзно? — в голосе мужа прозвучало раздражение. — У ребёнка богатая фантазия, у него нет деда, он хочет его придумать. Или ты ему мозги своими воспоминаниями запудрила. Или, извини, нервы уже не к чертям? К психологу сходи.
— Витя! Он говорит детали, которых не может знать! Качели! Птицы!
— Совпадения! — резко оборвал он. — Слушай, я не могу говорить о какой-то ерунде. У меня реальные проблемы. Договор на носу. Приеду через неделю, разберёмся. Держись. Целую.
Он сбросил. Алина опустила телефон. Одиночество накрыло с новой силой.
Он не верил.
Её единственный союзник в этой реальности считал её истеричкой.
Когда Виктор, наконец, приехал, разразился скандал. Уставший, замкнутый, он застал Алину за изучением очередного «шедевра» Миши. На рисунке было три фигуры: маленькая (Миша), средняя (Алина, с длинными, как у принцессы, волосами) и высокая (силуэт в окне). А между фигурками летели жёлтые точки.
— И что это? — усмехнулся Виктор, скидывая портфель.
— Это дедуля шлёт нам свет, — серьёзно заявил Миша, обнимая ногу отца. — Чтобы мама не грустила.
Виктор нахмурился. Он взял рисунок, смял его и швырнул в мусорное ведро.
— Хватит эту ерунду рисовать! Никакого дедули в окнах нет! Мама тебе голову морочит!
Миша расплакался. Алина вскочила, будто её ошпарили.
— Ты что делаешь?! Как ты смеешь!
— Я смею прекратить этот бред! — закричал Виктор. — Я устаю как собака, чтобы вас обеспечивать, а тут возвращаюсь в сумасшедший дом! Ты вместо того, чтобы к врачу сходить, тут ребёнку свои страхи прививаешь! Он уже, гляди, ночью кричать начнёт про привидений!
— Он не кричит! Он его видит! Папа… он с нами прощается!
— Да твой папа в земле! В могиле! Пора это принять, а не выдумывать сказки! — выпалил Виктор.
Последняя фраза повисла в воздухе, тяжёлая и ядовитая. Алина онемела. А потом, молча, взяла за руку ревущего Мишу и увела его в детскую.
Весь вечер она сидела на его кровати, гладила по голове и смотрела в то самое окно. Теперь она ненавидела его. Окно. Тени. Это ощущение связи, которая стала кошмаром.
Ночью её разбудил тихий шёпот. Она подкралась к детской. Миша стоял у окна в пижаме, прижав ладошки к стеклу.
— Дедуля, не уходи, — шептал он. — Папа не верит. Но мы с мамой верим. Мы тебя любим.
Алина закусила губу до боли. Что, если это не бред? Что, если это… возможность? Последний шанс получить то, чего ей так не хватало — прощание? Она так и не смогла сказать ему, как сильно его любит. Так и не услышала ответ.
Утром она сделала три вещи. Отвела Мишу в сад. Починила те самые качели на берёзе. И позвонила психологу, которого ей давно советовали.
Не из-за сына. Из-за себя.
Она понимала, что может сломаться, и этого нельзя было допустить.
Приём у психолога, молодой женщины с добрыми глазами, стал откровением. Алина выговорилась. О потере, о страхах, о рисунках, о ссоре с мужем.
— Дети часто становятся каналами для невыраженной боли взрослых, — мягко сказала психолог. — Ваш сын чувствует вашу тоску. Он знает дедушку по вашим рассказам, по фотографиям. Его сознание творит миф, чтобы дать вам утешение. Качели, птицы… это детали из ваших же воспоминаний, которые вы, возможно, проговаривали при нём. Его бессознательное их уловило.
— Но как он мог их услышать? Я не говорю об этом вслух.
— Дети — прекрасные психологи. Они считывают эмоции, обрывки фраз, вздохи. Это не мистика, Алина. Это тонкая душевная связь между матерью и ребёнком. Он пытается вас исцелить через свои рисунки. А вы с мужем своим страхом и недоверием только усилили этот образ.
Ледяной ком в груди Алины начал таять. Это было логично. Это было… безопасно.
— Что же мне делать?
— Поблагодарить сына. И… поблагодарить отца. Проститься с ним. По-настоящему. Не в слезах ночью, а осознанно. Может, написать ему письмо, сходить на могилу, поговорить. Закрыть гештальт, как говорится. И тогда, поверьте, образ в окне уйдёт сам. Он выполнил свою миссию — напомнил вам, что любовь не умирает. И что пора отпустить того, кто ушёл, и жить дальше.
Алина вышла из кабинета с чувством, будто ей вынули из груди раскалённый камень и положили вместо него тёплый, живой комочек надежды.
Вечером она попросила Виктора поговорить. Без скандалов. Она рассказала ему всё, что услышала от психолога. Виктор слушал молча, смотря в пол. Потом вздохнул.
— Прости. Я был… я сволочь. Я просто не знал, что делать. Мне страшно было, что ты сходишь с ума. Что я не могу тебя защитить от этого. И от себя самого я сбежал в работу.
Он впервые за долгое время обнял её. Крепко. И Алина почувствовала, как что-то надломленное в них двоих начинает потихоньку срастаться.
На следующий день, в субботу, они втроем поехали на кладбище. Была золотая осень. Тишина, покой, жёлтые листья под ногами.
Алина положила к подножию памятника яркий букет астр, папиных любимых цветов. Миша осторожно положил рядом свой последний рисунок — дом, солнце, и все они трое (мама, папа, Миша) держатся за руки. А силуэта в окне не было. Окно было пустым и светлым.
— Прости, папа, что задержала тебя, — тихо сказала Алина, и слёзы текли сами, без надрыва, очищая душу. — Спасибо, что прислал мне такого удивительного внука-посредника. Я всё поняла. Мы справимся. Я отпускаю тебя с любовью. Спи спокойно.
Виктор крепко взял её за руку. Миша, серьёзный и сосредоточенный, вдруг сказал:
— Дедуля теперь в солнышке. Ему там тепло.
В тот вечер, укладывая сына, Алина спросила:
— Мишенька, а дедуля сегодня будет в окошке?
Мальчик задумчиво посмотрел на тёмный квадрат стекла, потом улыбнулся и крепче обнял плюшевого мишку.
— Нет. Он улетел. Но он сказал, что будет смотреть за нами отсюда. — И он ткнул пальчиком себе прямо в грудь, в область сердца.
Алина наклонилась и поцеловала его в макушку. В гостиной доносился стук клавиатуры — Виктор доделывал работу, но уже обещал, что завтра они все вместе пойдут в зоопарк.
Она подошла к тому самому окну. За стеклом была лишь тёмная, уютная осенняя ночь, огонёк в соседнем доме и тихий шелест листьев. Никаких силуэтов. Только их с Виктором отражение — двое людей, которые прошли через жуть непонимания и страха и нащупали дорогу друг к другу снова.
А в центре этого отражения, будто в рамке, была дверь детской, где спал их мальчик — их настоящее, их чудо, их самый тонкий и прочный мост между прошлым и будущим.
Она поймала взгляд Виктора в отражении. Он улыбнулся. Она улыбнулась в ответ. Всё было хорошо. Призрак был упокоен. Но любовь — та, что живая, та, что здесь и сейчас, — только крепла. И это было главное волшебство. Не потустороннее, а самое что ни на есть земное и настоящее.
