В лифте пахло чужим порошком и чем-то сладким, как в прачечной. Я держала пакет так, будто он мог выдать меня по звуку — шуршанием, ударом яблок о пластиковое дно, лязгом ключей в кармане. Пальцы всё время находили связку, перебирали и отпускали только когда лифт дёргался и начинал ползти вверх.
Телефон снова завибрировал. На экране — имя Игоря. Я не взяла. Просто нажала боковую кнопку и уставилась на цифру этажа, будто она могла стать оправданием.
На восьмом лифт остановился. Двери разъехались медленно, словно тоже знали, что за ними начинается то, чего в нашем доме не существовало.
Коридор был узкий, без окон. Кто-то оставил на подоконнике мятую газету и банку с засохшим цветком. Я шла мимо чужих дверей и старалась идти ровно, не ускоряться. Когда ты прячешься долго, ты учишься выглядеть так, будто тебе нечего прятать.
Возле двери с облезлой цифрой «48» я остановилась. Секунду прислушивалась — не к кашлю, не к шагам, а к тишине. Она была плотной, как ватное одеяло. Я подняла руку и постучала один раз.
— Марин… — изнутри ответили не сразу, как будто голос там сначала искали. — Открыто.
Я вошла и тихо закрыла за собой. В комнате было тепло, но не уютно. Тёплый воздух держался у потолка, а у пола тянуло холодом от старого окна. На подоконнике стояла чашка с недопитым чаем и блистеры — белые, как пуговицы. Без названий. Мне так было легче: пока нет названий, это всё ещё не окончательно.
Мама лежала на диване и смотрела не на меня, а куда-то поверх моей головы. У неё были тонкие пальцы, и я каждый раз удивлялась, как они ещё могут держать ложку.
— Ты опять без шапки пришла? — спросила она вместо приветствия.
— Внизу тепло. И я быстро.
Я поставила пакет на стул, сняла куртку. Вешалка скрипнула. Мама поморщилась, будто этот скрип ей мешал думать.
— Как он? — спросила она через паузу, как спрашивают о погоде.
Она не про здоровье спрашивала. Она спрашивала: не догадался ли. Не услышал ли в моём голосе то, что слышала она — привычную осторожность, которую я научилась прятать за деловитостью.
— Нормально, — сказала я. — На работе завал. Думает, что я на встрече.
— Пять лет встреч, — тихо сказала мама. — Ты хоть сама понимаешь, что это за слово?
Я сделала вид, что не услышала. Достала яблоки, выложила на тарелку. Кожа на пальцах была сухая, на костяшках трещинки — от воды, от мыла, от того, как часто я стирала следы чужой жизни из нашей кухни.
Мама смотрела, как я раскладываю яблоки, будто это было самым важным в комнате.
— Я больше не хочу, чтобы ты сюда приходила, — сказала она.
Я замерла с яблоком в руке.
— Почему?
— Потому что ты уходишь отсюда домой. И улыбаешься ему. И варишь ему кофе. И говоришь Даше, что бабушка «уехала». А потом приходишь ко мне и сидишь здесь, как вор. Я не хочу, чтобы ты так жила.
Я поправила простыню на мамином плече. Простыня была гладкая, а плечо под ней — острое. Внутри меня что-то натянулось, как тонкая проволока.
— Ты же сама просила, — сказала я.
Она улыбнулась уголком губ. Это была не улыбка, а уступка.
— Просила. Потому что я знала, что иначе он тебя разорвёт. Он не любит слабых. Он не любит чужих проблем. Он любит, когда всё по полочкам.
Она говорила о нём так, будто мы обсуждали не мужа и не человека, с которым я прожила двенадцать лет, а механизм.
— Он не такой, — сказала я автоматически.
Мама закрыла глаза. Открыла. Не спорила. Ей было легче экономить силы, чем доказывать.
Телефон на моём колене снова завибрировал. Я взглянула: «Игорь». Я снова не ответила.
— Возьми, — сказала мама. — Иначе он приедет.
Я представила, как он стоит на нашем пороге в пальто, которое всегда висит идеально, и спрашивает у соседей, куда делась жена. Как стучит по дверному косяку костяшками, когда раздражён. Как говорит спокойным голосом, в котором уже всё решено.
Я нажала «принять» и поднесла телефон к уху.
— Ты где? — спросил он без приветствия.
В его голосе был город: шум, сухость, торопливость.
— На встрече, — сказала я. — Долго будет. Я вечером.
— Ты вчера тоже была «на встрече».
Я посмотрела на маму. Она лежала и ждала, как ждут плохую погоду: без надежды, но без истерики.
— У нас проект. Ты же знаешь.
Пауза в трубке была такой, будто он что-то записывал.
— Знаю, — наконец сказал он. — И ещё знаю, что ты стала врать иначе. Раньше ты хотя бы дышала ровно.
Я подняла руку, как будто могла пригладить воздух.
— Всё нормально. Я просто устала.
— Приезжай домой до девяти. И купи хлеб.
Он сказал это так буднично, что мне стало странно: в его мире всё ещё существовали хлеб и девять часов. Там не было восьмого этажа, облезлой цифры «48» и моего пакета.
Связь оборвалась. Я держала телефон у уха ещё секунду, будто могла вернуть назад его паузу.
— Он чувствует, — сказала мама тихо.
— Он всегда чувствует, когда что-то не по-его, — ответила я и встала. — Тебе что-нибудь надо?
Мама посмотрела на меня, как на чужую.
— Надо, чтобы ты перестала думать, что ты одна всё выдержишь.
Я налила ей воды, поставила рядом тарелку с яблоками. Делала всё медленно, чтобы не слышать в голове слово «пять».
Пять лет назад это слово было цифрой, которую я писала в блокноте рядом с расходами. Пять тысяч — «на это». Пятьсот — «добраться». Пять минут — «я задержусь». Тогда ещё казалось, что это ненадолго. Что мама окрепнет. Что мы как-то договоримся.
В тот год Игорь впервые сказал мне: «Твоя мать в нашем доме жить не будет».
Он сказал это вечером, когда я поставила на стол две тарелки и третью — лишнюю. Просто по привычке. У меня с детства было: если мама приходит, ей должно быть куда сесть.
Игорь посмотрел на эту третью тарелку так, будто я принесла в дом грязь.
— Это что?
— Мама зайдёт. Она после… — я запнулась, потому что любое слово про «после» было опасным. — Просто зайдёт.
Он сел, положил вилку на стол. Не начал есть.
— Опять. Марин, я не могу так. Я прихожу домой, а тут твоя мама. Я не хочу жить втроём.
— Она на час. Ей тяжело одной.
Он поднял глаза и сказал спокойно, но так, что у меня внутри что-то сжалось:
— Ей всегда тяжело. Ей будет тяжело и завтра, и через год. И ты всегда будешь между нами. Ты хочешь семью? Тогда выбирай.
Выбирай. Слово было маленькое, но оно врезалось в стол, как нож.
Я не выбрала. Я сделала то, что умею лучше всего: придумала, как обходить.
Сначала мама приходила, когда Игорь был на работе. Потом — когда он уезжал. Потом командировок стало меньше, а раздражения — больше. И мама перестала приходить. Тогда я стала ездить к ней.
Она жила в нашем же городе, но в другом районе, в квартире, которую мы сняли на мои «премии». Её старую квартиру мы продали. Игорь думал, что деньги пошли на ремонт кухни. Кухня и правда стала новой — ровные фасады, тихие доводчики. Я каждый раз, закрывая шкафчик, слышала, как тихо может закрываться жизнь.
Мама иногда пыталась шутить:
— Ты меня спрятала, как котёнка.
Я смеялась, потому что иначе пришлось бы говорить вслух то, что я не могла произнести: «Я спрятала тебя от собственного мужа».
Первый год был самым тяжёлым. Не из-за мамы. Из-за меня. Я всё время ждала, что Игорь спросит: «Как она?» — и тогда мне пришлось бы выбрать не между ними, а между ложью и правдой.
Он не спрашивал.
У него было своё молчание. Молчание удобное. В нём не нужно было смотреть туда, где чужая слабость портит картину.
На второй год мама стала меньше говорить. На третьем — я перестала рассказывать ей про наши планы, потому что планы в её комнате звучали как чужая речь. На четвёртом — Даша однажды увидела, как я собираю пакет, и сказала:
— Это бабушке?
Я ответила: «Только папе не говори». И она кивнула так серьёзно, как будто подписала документ.
На пятом году Игорь впервые сказал мне:
— Ты стала исчезать.
Он сказал это не обвинением. Скорее констатацией. Как будто заметил, что в доме появилась ещё одна дверь, которой не было.
Я тогда стояла у раковины и мыла тарелки, хотя они были чистые.
— Куда исчезать? — спросила я.
— Из себя, — сказал он и ушёл в комнату.
Я не поняла тогда, что он почти подошёл к правде — не головой, а тем местом, где обычно у него было пусто.
В тот же год начались деньги.
Однажды он пришёл домой поздно, сел на край дивана и долго молчал. Даша уже спала, и было слышно, как работает холодильник. Я подошла, хотела спросить, но он поднял руку — не грубо, просто как знак «подожди».
— У меня проблемы, — сказал он наконец.
Он почти никогда не говорил «проблемы». У него обычно были «задачи», «вопросы», «ситуации». «Проблемы» звучали как признание.
Он назвал сумму. Я не спросила, откуда. Я только кивнула, как будто это можно решить между ужином и чисткой зубов.
— Я разберусь, — сказал он. — Но мне нужна подушка. Ненадолго.
Подушка. Слово было неожиданно мягким.
Я тогда впервые почувствовала, что я для него — не просто жена. Я для него — запасной выход. Стабильность. Человек, который всё стянет.
Я поехала к маме в тот же вечер. Она сидела у окна и смотрела на двор, где кто-то тряс ковёр. Её взгляд был спокойный, как будто чужая пыль её не касалась.
— Что случилось? — спросила она сразу.
Я сказала сумму. Мама долго молчала. Потом попросила открыть шкаф.
За стопкой старых полотенец лежала коробка из-под обуви. В ней — конверты. Сбережения, которые она копила ещё когда могла ходить в магазин сама.
— Возьми, — сказала мама.
— Я не могу.
— Можешь. Потому что он утонет, а ты утонешь вместе с ним. И Даша утонет. А я всё равно здесь.
Я взяла. И принесла Игорю как своё.
— Это от папы осталось, — сказала я. — Держала на чёрный день.
Он посмотрел на деньги и кивнул, будто подтверждал: да, ты предусмотрительная. Он не спросил, почему я никогда не говорила. Ему было важно только одно: он снова мог держать всё под контролем.
Потом он сказал:
— Спасибо. Я верну.
Он «вернул». Через три года. Маленькими переводами на мою карту. Я каждый раз смотрела на цифры и думала: мама. Это ей он возвращает, только он этого не знает.
Мама тоже знала.
— Перевёл? — спрашивала она, когда я приносила яблоки.
Я кивала.
— Хорошо, — говорила мама. — Пусть думает, что это себе возвращает.
Она была упрямая до конца.
И вот теперь — эта комната, чашка, белые блистеры и её голос:
— Завтра может не быть.
Я тогда сделала вид, что не слышу. Поправила подушку. Сказала, что зайду завтра.
Завтра не было.
Ночью телефон завибрировал так, будто его положили на голую поверхность. Игорь спал рядом, дыхание было ровное. Я осторожно взяла телефон, вышла на кухню и закрыла дверь.
Номер был незнакомый.
— Марина Сергеевна? — спросили усталым официальным голосом. — Это по поводу вашей мамы…
Дальше слова распались. Я слушала, кивала в темноте, как будто меня видят. Я держалась за край стола, ногти впивались в дерево. Никаких слёз. Просто пустота, которая растёт.
— Вам нужно будет подъехать утром, — сказала женщина. — И ещё… у нотариуса оставлены документы.
Я сказала «спасибо», потому что так делают взрослые. Положила трубку и долго смотрела на холодильник. На дверце висел магнит с морем. Мы привезли его три года назад. Тогда мама уже лежала на восьмом этаже, а мы выбирали магнит, как будто у нас не было тайны.
Утром я сказала:
— Мне надо уехать.
Игорь не сразу поднял голову от кофе.
— Куда?
Я смотрела на его чашку — белую, с тонкой трещиной на ручке. Трещина была маленькая, но я всё время думала, что однажды она станет больше.
— К маме, — сказала я.
Он замер.
— К какой маме?
— К моей.
Он поставил чашку. Очень осторожно.
— Ты говорила, что она в другом городе.
— Я врала.
Он смотрел на меня, как смотрят на предмет, который вдруг оказался не тем, чем казался.
— Зачем?
Я открыла рот и закрыла. В этом «зачем» было слишком много: восемь этажей, мои поездки, мамины конверты, Дашины молчания, новая кухня.
— Потому что ты сказал, что не будешь жить с ней, — сказала я.
— Я сказал, что не буду жить втроём, — тихо ответил он. — Я не запрещал тебе общаться.
Я вспомнила его «выбирай». Вспомнила, как это слово поставило меня в угол.
— Где она? — спросил он.
— Здесь. В городе. Я снимала ей квартиру. — Я не сказала слово, которое хотелось сказать. Сказала другое: — Её больше нет.
Он откинулся на спинку стула, как будто кто-то резко убрал опору.
— Ты… — начал он и замолчал. Потом произнёс: — Ты пять лет…
Я кивнула.
Он прошёлся по кухне. Открыл и закрыл шкафчик. Тихий доводчик сработал идеально.
— Ты не доверяла мне, — сказал он.
— Я не могла иначе.
Он посмотрел на мои руки — красные пальцы, трещинки. Он никогда не видел этого. Он видел чистую кухню.
— Почему ты говоришь это сейчас? — спросил он.
— Потому что теперь я не могу молчать. И потому что там… документы. Завещание.
Слово «завещание» он услышал сразу. Оно было из его мира — мира бумаг, решений, контроля.
— Я поеду с тобой, — сказал он.
— Зачем?
— Потому что это касается нас. И потому что ты делала это за моей спиной. Я хочу видеть.
Мы ехали молча. Даша осталась с соседкой. Она посмотрела на меня взрослым взглядом и не спросила ничего.
У подъезда на восьмом этаже всё было так же: лавочка, дым, соседка, которая знает про всех больше, чем им хочется. Она увидела нас и выпрямилась.
— Поздно вы приехали, — сказала она, глядя на Игоря. — Вчера забрали её. Тихо так…
Игорь вздрогнул, будто слово «тихо» его ударило.
Мы поднялись на восьмой. Дверь «48» была закрыта. Я достала ключ. Рука дрожала, но я заставила себя вставить его ровно.
Внутри было пусто. Это ощущалось не по отсутствию вещей, а по звуку. В пустой комнате звук другой — он возвращается.
На диване лежала сложенная простыня. На столе — чашка. В шкафу — белый конверт без подписи.
Я взяла его и почувствовала, как бумага чуть влажная от воздуха.
— Что это? — спросил Игорь.
— Она сказала — потом.
Мы не вскрыли конверт там. В комнате было слишком много её — в чашке, в складке простыни, в тишине. Я положила конверт в сумку.
Потом был день, который я помню кусками. Подписи, чужие лица, слова, которые не держатся в голове. Игорь молчал рядом так, будто внутри него тоже что-то оформляли.
Нотариус назначила время на четыре. До четырёх оставалось несколько часов. Мы сидели в машине у кафе. Игорь не пошёл внутрь. Я принесла два кофе в бумажных стаканчиках. Он взял, но не пил.
— Ты могла сказать, — наконец произнёс он.
Я кивнула.
— Могла.
— Почему не сказала?
Я смотрела на его руки на руле.
— Потому что ты бы приехал и сказал: «Зачем ты тащишь это в нашу жизнь».
Он резко повернул голову.
— Я бы так не сказал.
Я вспомнила третью тарелку. Вспомнила «выбирай». Не ответила. Тишина ответила за меня.
В кабинете нотариуса пахло бумагой и кофе. Всё было ровно — папки, печати, конверты. Как любит Игорь.
Нотариус читала стандартные фразы. Я почти не слушала. Я смотрела на Игоря. Он сидел прямо, руки на коленях. Лицо спокойное, но у виска дёргалась мышца.
— В завещании указано, — сказала нотариус, — что часть имущества переходит… Марине Сергеевне. Игорю Владимировичу…
Я подняла голову. Игорь тоже.
— Простите, — сказал он. — Вы сейчас сказали… моё имя?
— Да. Кроме того, к завещанию приложено письмо. По желанию наследодателя оно должно быть прочитано здесь.
Она достала конверт. На нём маминым почерком было написано: «Игорю».
Игорь посмотрел на конверт так, будто ему предлагают взять что-то грязное.
— Это ошибка, — сказал он.
Нотариус спокойно подвинула конверт ближе.
— Вы можете отказаться от наследства. Но письмо я обязана передать.
Он взял. Вскрыл. Достал листы. Сначала пробежал глазами. Потом остановился.
Лицо менялось не резко, не театрально. Как будто с него снимали привычное выражение, и под ним оказалось другое — растерянное, чужое.
Он начал читать вслух. Голос был ровный, но в каждом слове — осторожность, как у человека, который идёт по тонкому льду.
«Игорь. Ты всю жизнь думаешь, что ты никому ничего не должен. Я знаю, как ты держишься за это. Это удобно. Это защищает. Это делает тебя сильным. И это делает тебя жестоким к тем, кто слабее».
Он остановился. Посмотрел на нотариуса. Потом на меня.
— Она… писала мне?
Я кивнула.
Он продолжил.
«Пять лет моя дочь прятала меня от тебя. Не потому что она хотела тебя обмануть. Потому что я попросила. Я не хотела слышать твой голос в моей комнате. Не хотела, чтобы ты смотрел на меня так, как тогда, у вашей кухни, когда сказал: “Если она сюда придёт — я уйду”».
Игорь сглотнул. Я видела, как он сжал лист так, будто хотел его скомкать.
«Ты думал, что ставишь границы. На самом деле ты ставил мою дочь в угол. Она не любит скандалы. Она будет обходить, пока может. Она обходила пять лет».
Он читал дальше медленнее.
«Теперь о том, чего ты не знаешь. В тот год, когда ты пришёл домой и сказал ей сумму, ты думал, что она принесла тебе “папины деньги”. Это были мои. Я продала квартиру и сняла комнату, чтобы у тебя был воздух. Я сделала это не ради тебя. Ради неё. Ради ребёнка, который спал в соседней комнате».
У меня похолодели пальцы. Я знала это. Но я никогда не слышала это вслух. Здесь, в чужом кабинете, эти слова становились фактом.
Игорь поднял глаза.
— Это правда?
Я кивнула. Говорить было нечем.
Он продолжил, голос стал тише.
«Ты потом “вернул”. Ты переводил моей дочери и гордился, что никому не обязан. Ты не обязан мне. Я уже ничего не хочу. Но ты обязан увидеть, на чём стоишь».
В кабинете было слышно, как кто-то в коридоре закрывает дверь. Звук обычный, но здесь он звучал громко.
Он дочитал.
«Я оставляю тебе то, что у меня осталось. Не чтобы ты почувствовал себя победителем. Чтобы ты понял: твой мир держался не только на твоих руках. И если ты хочешь сохранить то, что у тебя есть, научись говорить не только “я сам”, но и “мне помогли”. И научись не заставлять людей прятать от тебя тех, кого они любят».
Игорь опустил письмо на стол. Его лицо стало белым, как бумага.
Нотариус сказала что-то про подписи. Я подписывала. Рука дрожала, но я подписывала. Игорь тоже подписывал медленно, как будто каждая буква меняла что-то в нём.
На улице было светло, но у меня ощущение было, будто я вышла из темноты.
— Ты знала? — спросил он.
— Нет.
— Она оставила мне деньги, — сказал он, будто повторял чужую шутку. — Мне.
Я хотела сказать: «Она оставила тебе не деньги». Но промолчала. Даже теперь я умела держать паузу лучше, чем слово.
Дома Даша выбежала в прихожую.
— Мам!
Она остановилась, увидев Игоря. Он присел, и на секунду лицо у него стало мягким.
— Иди сюда.
Даша подошла. Он обнял её. Я заметила, как у него дрогнула рука, и он быстро отпустил, будто испугался собственной слабости.
— Всё нормально, — сказал он. — Иди уроки доделай.
Когда Даша ушла, Игорь сел на кухне и снова развернул письмо. Смотрел так, будто пытался прочитать между строк то, чего там нет.
Я поставила чайник. Вода зашумела. Мне нужно было что-то делать.
— Ты говорила с ней обо мне? — спросил он.
— Иногда.
— Что она говорила?
Я вспомнила: «Он не любит слабых». Не сказала.
— Она спрашивала, как ты. И не хотела, чтобы ты видел её.
— А ты хотела?
Вопрос был простой. Ответ — тоже. Но я сказала иначе:
— Я хотела, чтобы ты был рядом со мной.
Он отвернулся. Челюсть напряглась.
— А теперь?
Я смотрела на чайник, который вот-вот щёлкнет. На доводчики. На чистую раковину. На руки, которые всё делают вместо слов.
— Я не знаю, — сказала я.
Чайник щёлкнул. Я налила воду в чашки. Поставила одну перед ним. Он не взял.
— Я поеду туда, — сказал он.
— На восьмой этаж?
Он кивнул.
— Хочу увидеть.
— Там пусто.
— Всё равно.
Он ушёл. Я осталась дома, слушала, как в комнате Даша листает учебник. Дом был в порядке. Внутри — нет.
Через час Игорь вернулся. Не снял пальто сразу. Стоял в прихожей и смотрел на обувь, будто не узнавал её.
— Там… — сказал он и замолчал.
Я ждала.
— Там висела наша фотография, — наконец сказал он. — Та, с моря. Ты приносила ей наши фото?
Я кивнула.
— Зачем?
Потому что я хотела, чтобы мама видела, что я удерживаю. Потому что мне было страшно, что она уйдёт, так и не увидев, ради чего я делаю эти поездки. Но я сказала проще:
— Она хотела видеть, что мы живём.
Игорь сел на кухне. Долго молчал.
— Там были её записи, — сказал он. — На листочках. Список: “позвонить Марине”, “не забыть конверт”, “попросить яблоки”. И ещё… — он поднял глаза. — Там было: “не винить его”.
У меня сжались пальцы вокруг чашки.
— Она даже тебя… — он не договорил. Усмехнулся коротко. — Она ещё и меня защищала.
Он достал письмо из кармана и положил на стол.
— Я думал, что я строю жизнь, — сказал он тихо. — А оказалось, я строил стены.
Я посмотрела на дверь Дашиной комнаты.
— Стены иногда держат, — сказала я. — Но иногда в них не хватает двери.
Он не ответил. Только кивнул.
Вечером он положил письмо в ящик стола. Не в папку, не к документам. В ящик, где лежали батарейки, скотч и старый ключ от неизвестной двери.
— Пусть будет здесь, — сказал он.
— Зачем?
Он посмотрел на меня.
— Чтобы я иногда открывал и помнил, что мир рушится не тогда, когда уходят люди. А когда ты думаешь, что можешь жить так, будто никто тебе не нужен.
Он сказал это без пафоса. Просто как факт.
Ночью я проснулась не от телефона. От тишины. Она была другой — не как в коридоре восьмого этажа. Эта тишина была в нашем доме. И в ней было место для того, чтобы говорить.
Я повернулась к Игорю. Он спал. Я смотрела на его лицо и думала: если бы я сказала правду раньше, всё было бы иначе. Но я не сказала. И теперь мы живём в том, что есть.
Я не знала, станем ли мы ближе. Не знала, останется ли между нами эта трещина. Я знала только, что завтра мне не придётся ехать на восьмой этаж и говорить, что у меня встреча.
И от этой мысли было не легче. Было просто пусто. Как в комнате, где звук возвращается.