Владения Олега отличались идеальным порядком: живая изгородь выстрижена под линейку, калитка сияет свежей краской, даже угли в мангале тлеют с каким-то дисциплинированным потрескиванием.
Вечерний воздух был густым от запаха жареного мяса, смешанного с сыростью земли после недавнего дождя. Здесь царил абсолютный штиль, лишенный городской суеты, — только уютная, обволакивающая тишина. Олег, как часовой на посту, не отходил от огня, методично переворачивая шампуры. Он вообще был человеком немногословным, но его молчаливая фигура всегда излучала спокойствие и монументальную надежность.
— Мама, держи! — на крыльце появилась Лариса, жмурясь от закатного солнца. В руках у неё был запотевший кувшин. — Это фирменный, Олега. Говорит, секретный армейский рецепт на мяте.
— Звучит интригующе, — Татьяна Александровна приняла протянутый кувшин.
Стекло приятно холодило пальцы. Напиток ударил в нос свежестью, вкус оказался терпким и глубоким. Она присела за стол в тени старой яблони, наблюдая за зятем. Тот деловито снял пробу, кивнул сам себе и направился к теще.
— Готово. Принимайте работу.
Он протянул ей тарелку. Но на ней лежал не шашлык. Татьяна Александровна пригляделась: связка ключей. Один длинный, латунный, второй — с яркой пластиковой меткой.
— Что это?.. — она растерянно подняла взгляд.
— Сюрприз. Ваша собственность, — буднично произнес Олег. — Документы уже оформлены. Это дача. Мы с решили, что тянуть больше нечего.
Никакой театральщины. Он говорил об этом так просто, будто передавал соль. Но в этой скупости движений и слов читалась такая теплота, от которой перехватывало дыхание.
Лариса, наблюдавшая за сценой, мягко вмешалась:
— Не пугайся, мам. Это не розыгрыш. Тебе нужно свое убежище, место для души. Олег там всё подремонтировал, я навела порядок, купила все необходимое.
— Да как же так... — Татьяна Александровна всё ещё не решалась прикоснуться к металлу. — Я ведь не просила... И машины у меня нет, как я туда...
— Транспорт ходит исправно, — отрезал зять, пресекая возражения. — Электричка, потом пешком через лес минут пятнадцать. Не ближний свет, зато воздух какой. Качели вам повесил. Всё как положено.
Ключи легли в ладонь. Увесистые, холодные. Но внутри от их тяжести что-то дрогнуло, поднимая волну незнакомого, огромного чувства.
— И что мне теперь делать с этим богатством? — выдохнула она, не зная, смеяться или плакать.
Олег лишь пожал плечами и вернулся к мангалу. Лариса подсела рядом, накрыла её ладонь своей.
— Просто владеть, мам. Ты это заслужила.
Раннее утро встретило прохладой. Вагон электрички жил своей жизнью: пахло старым железом, дорожной пылью и чьим-то крепким чаем. Татьяна Александровна прижимала к себе сумку, глядя, как за мутным стеклом проносятся поля и полустанки.
Олег не обманул. Нужный поворот к садовому товариществу нашлся сразу, а лесная тропа, уводящая от станции, встретила звенящей тишиной соснового бора. Здесь дышалось иначе — глубоко, сладко, с привкусом хвои.
Она остановилась перед участком. Зеленая калитка, добротный замок — ключ вошел в скважину мягко, как родной. Скрип петель приглашал войти.
Картина, открывшаяся за забором, казалась иллюстрацией из доброй книги. Изумрудный газон, ровный, словно ковер. Могучая береза, на ветви которой были закреплены качели — широкая доска на толстом канате. Аккуратный куст крыжовника. И дом — светлый, с резными наличниками, словно улыбающийся ей своими чистыми окнами.
Она сделала первый шаг по своей земле. Почва пружинила под ногами. В голове билась одна мысль: «Моё». Не чужое, не арендованное, не временное. Настоящее. Место, где можно просто жить, читать книги под шелест листвы и никуда не бежать.
От нахлынувшей нежности защемило в груди. Она огляделась и прошептала в пустоту:
— Господи... дай же сил сберечь эту красоту и ничего не испортить.
Поворот ключа — и дверь поддалась. Дом встретил её спасительной прохладой и звенящей тишиной.
С порога её окутал запах натурального дерева — чуть терпкий, смолистый, смешанный с тонкими нотками лаванды. В прихожей, словно старый привратник, дремало кресло-качалка с отполированными до блеска подлокотниками. Под ним лежал лоскутный коврик — чистый, будто только что из стирки.
На кухне царил идеальный порядок. На открытых полках выстроились баночки с медом и сухофруктами, рядом в вазе застыл букет бессмертников. На столе белела записка:
«Чай, кофе, сахар в шкафчике».
Спальня встретила её хрустящим от свежести бельем. Белоснежная ткань с голубой каймой, уютный плед в цветочек — всё было подготовлено с такой тщательностью, словно здесь ждали самого дорогого гостя. В ванной обнаружился еще один знак заботы: брусок мыла в крафтовой бумаге с надписью «Лаванда». Стоило надорвать упаковку, как комнату наполнил аромат южных полей.
Татьяна Александровна присела на край кровати, провела ладонью по прохладной простыне.
— Спасибо, — выдохнула она в пустоту.
В тот первый вечер, наслаждаясь одиночеством, она заварила крепкий чай, бросив в чашку веточку свежей мяты. Устроившись в плетеном кресле на веранде, она смотрела, как сумерки укрывают сад, и вдруг отчетливо поняла: бег закончен. Жизнь наконец-то обрела точку опоры. Это было не временное пристанище, не случайная остановка, а именно тот берег, к которому она плыла всё это время.
Рука сама потянулась за смартфоном. Она сделала пару кадров: пар над чашкой, кружевная занавеска, трепещущая на ветру. Выложила в "Одноклассники", одпись родилась мгновенно: «Уют выглядит так».
Публикуя снимок, она не искала одобрения. Ей просто хотелось поставить закладку в книге своей жизни, зафиксировать это хрупкое состояние «здесь и сейчас».
Засыпала она с чувством глубокой благодарности к детям и миру. Но утро быстро напомнило, что жизнь редко идет строго по сценарию.
Телефон ожил ровно в восемь. На дисплее высветилось: «Люба». Татьяна подавила вздох и приняла вызов.
— Танюшка! Привет, дорогая! Я глазам не поверила — это что у тебя, новая фазенда?! — голос подруги звучал как пулеметная очередь, звонко и напористо.
— Доброе утро, Люба. Да, это…
— Обалдеть! Красота неописуемая! — перебила та. — Я Юре сразу сказала: вот она, мечта! Слушай, мы тут посовещались и решили к тебе нагрянуть в субботу. Шашлык замутим, винца захватим, я свой фирменный с ананасами настрогаю. Вспомним молодость!
— Люба, я пока не… — попыталась вклиниться Татьяна.
— Отставить разговоры! Договорились! У Юрки как раз выходной, погода шепчет. Ой, Танька, как я рада за тебя, скучно точно не будет!
Гудки.
Татьяна Александровна опустила телефон, невидящим взглядом уставившись в окно, где розовый рассвет сменялся ярким, требовательным солнцем. Она не успела согласиться. Но и отказать у неё не вышло.
Гости явились с помпой, словно цыганский табор. С улицы донесся зычный крик Любы:
— Хозяйка! Принимай делегацию с провизией!
Следом показался Юра, сгибающийся под тяжестью пакетов, из которых предательски звякало стекло.
— Ну, с новосельем! — Люба ворвалась на участок, едва не опрокинув ногой ведро с водой у крыльца. — Тань, ну ты даешь! Это ж не дача, а санаторий ЦК КПСС! Газончик, качельки! А розы-то, розы! Дай-ка я сразу селфи запилю!
Она тут же начала щелкать камерой, не давая Татьяне и слова вставить. Юра тем временем тяжело опустился на скамью.
— Духота, — буркнул он, вытирая лоб. — Мангал-то рабочий? Показывай, куда мясо девать. У нас шейка в вине, ждать не любит!
Татьяна двигалась как механическая кукла: принести дрова, раздуть огонь, подать воды. Она превратилась в обслуживающий персонал в собственном доме. Люба же царила в пространстве — её голос заполнял каждый угол. Она громко хохотала, пересказывая сплетни двадцатилетней давности и смакуя подробности чьего-то скандального развода.
Ужин превратился в театр одного зрителя и двух глухих. Люба без умолку трещала, подливая себе вина, а Юра угрюмо жевал, уткнувшись в смартфон — там кто-то бесконечно вытаскивал рыбу из пруда.
Едва стемнело, гость молча встал и направился в дом. Татьяна, почуяв неладное, метнулась следом, но опоздала. Изрядно выпивший Юра уже рухнул на кровать. Прямо так — в уличных джинсавых шортах и пыльных кроссовках на белоснежное, хрустящее покрывало.
— Юра, постойте... там же чистое... — робко начала она.
— Сойдет, — буркнул он, отворачиваясь к стене.
Вечер закончился кошмаром хозяйки: бойлер опустел на середине мытья посуды, гора жирных тарелок росла, а пятно уличной грязи на скатерти никак не желало отстирываться.
Когда утром гости наконец отбыли, Татьяна провела ревизию. Холодильник выглядел так, словно пережил набег саранчи. Исчезло всё: начатая палка колбасы, дорогие орехи, сырная нарезка и даже сувенирная баночка меда, стоявшая как украшение.
Она опустилась на ступеньки крыльца, уронив руки. Злости не было. Было липкое, тягучее чувство унижения. Словно из дома вместе с шумом вынесли и душу, оставив взамен грязные следы.
Передышка длилась недолго. Через пару дней телефон снова ожил.
— Танюша, привет, моя хорошая! — голос Любы звенел энтузиазмом. — Слушай, мы тут подумали — несправедливо Аньку обделять. Мы решили повторить, только женским составом и детками!
— С детьми?.. — у Татьяны пересохло в горле.
— Ой, да не бойся ты! Они у неё золотые, с планшетами сидят, не видно и не слышно. Мы просто на лужайке поваляемся, воздухом подышим. Тебе ж там одной тоскливо небось, а мы развеселим!
— Люба, я, наверное, не готова... — попыталась она выстроить оборону.
— Ерунда! Всё, мы уже договорились, в субботу будем. Не переживай, еду привезем! — и короткие гудки.
Татьяна осталась стоять в коридоре, сжимая телефон. Она не сказала «нет». Она просто не успела.
В субботу десант высадился в полном составе. Люба, её подруга Аня и трое детей разной степени громкости. Младший визжал, средний что-то требовал, старший сразу начал пинать мяч в стену дома. Мамаши тут же оккупировали веранду, заставив стол пластиковой тарой с закусками и вином.
— Таня, не стой столбом, иди к нам! — махала рукой Люба. — Пусть мелочь резвится!
«Мелочь» резвилась на уничтожение. Один вылил сладкий сок на плетеный коврик, другой уже обрывал бутоны на клумбе. Татьяна молча ходила следом, как тень: подбирала фантики, вытирала лужи, прятала подальше любимое лавандовое мыло, пока его не пустили на пузыри. Отдыха здесь больше не было.
Была вахта.
После их отъезда дом пах чужими духами, скисшим вином и детской неожиданностью — в ванной «забыли» грязный подгузник. На полу в гостиной темнел шоколадный след от раздавленной конфеты.
Татьяна стояла посреди кухни и вслух обратилась к пустоте:
— А может, ну его? Зачем мне этот рай, если он превратился в проходной двор? Почему я просто не могу закрыть дверь перед носом?
Она опустила голову.
— Потому что я тряпка...
Вечером в дверь постучали. Тихо, интеллигентно, но настойчиво.
На пороге стояла сухопарая дама с благородной сединой и проницательным взглядом. В руках она держала блюдо, накрытое салфеткой.
— Добрый вечер. Мария Петровна, ваша соседка слева, — представилась она спокойным, глубоким голосом. — Я слышала этот балаган. И пришла не с визитом вежливости, а с гуманитарной помощью. Держите пирожки.
— Проходите, — без сил отозвалась Татьяна. — Чай есть.
Они устроились на веранде. Мария Петровна смотрела на неё с сочувствием, но без жалости.
— У вас, милочка, типичное вторжение варваров, — констатировала она. — Эти люди границ не видят, потому что вы их не строите.
— Я не умею, — призналась Татьяна, глядя в чашку. — Мне стыдно отказывать. Кажется, что я жадная, негостеприимная...
— Хотите, чтобы они разнесли этот дом по досочкам — продолжайте в том же духе, — жестко отрезала соседка. — Либо вы их, либо они вас. Знаю я такой типаж. Моя знакомая нашла отличный способ борьбы. «Муж на час», только не сантехник, а "пугало".
— Кто? — Татьяна даже моргать перестала.
— Пугало. Только не от птиц, а от людей. У меня брат есть. Отставной подполковник. Вид имеет суровый, характер нордический. Приезжал к ней, садился на крыльце и просто молчал, глядя исподлобья. Как рукой сняло — все «друзья» разбежались. Халявщики боятся суровых мужиков.
Татьяна задумалась. В тишине скрипнула половица.
— А что... — прошептала она с надеждой. — Может, и мне так? Пусть не я их выгоняю, а... обстоятельства.
Мария Петровна понимающе кивнула:
— Брат у меня именно такой — обстоятельство непреодолимой силы. Если хотите, завтра познакомлю. Он сейчас как раз на пенсии, скучает. Возьмет немного, чисто символически.
Татьяна выдохнула, чувствуя, как впервые за два дня расправляются плечи:
— Давайте. Я на всё согласна.
Он явился точно в назначенное время.
Человек-скала: прямая спина, стальной взгляд серых глаз, благородная седина. Движения скупые, слова — только по делу.
— Дмитрий Николаевич, — коротко кивнул он вместо приветствия. — Вводные данные получил. Задача ясна. Могу побыть «мужем» две недели.
— Да, конечно, — Татьяна почувствовала себя неловко. — Это всё… своего рода игра. Вынужденная мера.
— Работа есть работа.
Снимок для соцсетей сделали тут же, на крыльце. Композиция вышла контрастной: она — в легком платье, смущенно улыбающаяся, и он — монументальный, с непроницаемым лицом. У ног застыл его пёс Атос, всем своим видом выражая суровую бдительность.
Пост опубликовали ближе к вечеру. Фотография и лаконичная подпись-барьер:
У нас медовый месяц. Связи нет, гостей не принимаем».
Реакция прилетела мгновенно. Люба написала капслоком:
«ТЫ ЗАМУЖЕМ?! С ума сошла молчать?! Мы едем обмывать!»
В субботу привычная тишина снова взорвалась шумом мотора и громкими голосами.
— Танюша! Выходи, партизанка!
Калитка распахнулась. На дорожке возникла пёстрая толпа: Люба, её подруги, дети, звякающие пакеты с алкоголем. Но путь к дому оказался перекрыт.
На верхней ступени стоял Дмитрий. Черная рубашка, скрещенные на груди руки, тяжелый взгляд исподлобья. Рядом, глухо ворча, натянул поводок огромный пес.
— Хозяйка отдыхает. Приема сегодня нет.
Люба опешила, споткнувшись на полуслове:
— В смысле? Мы же свои! Мы подруги детства, нам можно!
— Повторяю один раз: уходите. Частная территория.
Он просто стоял и смотрел. Атос поддержал хозяина коротким, но убедительным рыком. Толпа дрогнула и попятилась.
Татьяна, наблюдавшая за сценой из-за занавески, чувствовала, как внутри разжимается тугая пружина страха. Она выпрямилась во весь рост.
«Мой дом, — пронеслось в голове. — Теперь он снова мой».
Телефон ожил через минуту.
— Тань, ну что за цербер у тебя? — голос Любы звучал жалобно и обиженно. — Слушай, ну может мы без детей? Чисто женским кругом посидим, пошепчемся? Ну нельзя же так с людьми…
— Мы уезжаем, — голос Татьяны был ровным, как никогда. — У мужа дела, я с ним. Нам не до гостей.
— Ну и вкус у тебя… — ядовито процедила подруга. — Не могла кого-то подушевнее найти?
Татьяна улыбнулась своему отражению в стекле.
— Не могла. И не искала.
Она нажала «отбой». Руки не дрожали. Чувство вины, которое годами ело её изнутри, исчезло. На этот раз она поставила не запятую, а жирную точку.
Вечер опустился на дачу мягким золотистым светом. Пахло нагретой хвоей и спокойствием. Дмитрий сидел на лавке, углубившись в газету, пес дремал у его ног. Татьяна вышла из дома с подносом.
— Вы сыграли гениально, — тихо произнесла она, присаживаясь рядом. — Спасибо.
Он перелистнул страницу, не поднимая головы:
— Услуга оплачена. Договор есть договор.
Она хмыкнула:
— Контракт закрыт. Может, отпразднуем успешное завершение операции?
Дмитрий наконец посмотрел на неё.
В серых глазах плясали смешинки.
— Пирог будет?
— Будет. И сахарная косточка для вашего «напарника».
Губы мужчины тронула едва заметная, но теплая улыбка.
— Тогда я согласен.
Они пили чай молча, не чувствуя неловкости. Атос посапывал во сне. И вдруг Татьяна поняла, что всё это — уже не театр. Не было напряжения, не было фальши. Было просто хорошо. Как бывает в семье, о которой она мечтала.
— Знаешь, я даже начала вздрагивать от каждого звонка, — призналась она позже, когда они гуляли вдоль кустов смородины.
Дмитрий внимательно слушал, не перебивая.
— А сейчас — тишина. Потому что ты здесь. И Атос.
Он кивнул своим мыслям.
— Я оставлю свой личный номер. Если "подруги" решат пойти на второй штурм — звони. Приеду и разберусь.
Она остановилась и посмотрела ему в лицо:
— А если штурма не будет? Если я просто захочу, чтобы ты приехал?
Он помолчал, глядя на закат.
— Я приеду.
Татьяна осторожно коснулась его руки. Пес, сидевший рядом, обернулся и преданно заглянул в глаза обоим, словно одобряя новый план.
Спустя неделю поселок наблюдал картину, достойную финала мелодрамы. Они шли по главной улице — неспешно, плечом к плечу. Татьяна с корзинкой клубники, Дмитрий — с пакетом свежего хлеба и поводком. Атос вышагивал с гордостью королевского гвардейца.
За заборами шевелились занавески, соседки провожали их долгими взглядами.
— Гляди-ка, всё ещё с ним.
— Серьезный мужик. Военный, наверное. Или из спецслужб.
До Татьяны долетали обрывки фраз, но она их не замечала. Ей было всё равно, что думают другие.
Спектакль закончился.
Началась жизнь. Их жизнь.