Екатерина проснулась ещё до рассвета от тяжёлой мысли, что снова пришла первой. Сон, как назло, оборвался на самом сладком месте, и теперь в груди стояло то самое тянущее чувство, будто впереди что-то обязательно случится, но неизвестно: хорошее или плохое. Она лежала, глядя в потолок, где тень от занавески медленно ползла по старой побелке, и слушала, как за стенкой лениво ворочается кот.
Деревня ещё спала. Только где-то далеко прокричал петух, да собака у соседей тявкнула и сразу замолчала, будто и сама испугалась своего голоса.
Катя осторожно села на кровати. Простыня была смята, подушка холодная. Уже два года как холодная. Она привыкла к этому, привыкла спать одна, вытягиваясь во всю ширину кровати, и всё равно каждое утро ловила себя на том, что машинально поворачивается к пустому месту, где раньше лежал Игорь
Игорёк…Она тяжело вздохнула и встала. Пол скрипнул, как старик, которому не дали вовремя лекарства. Катерина остановилась, прислушалась, нет, никто не услышал. В этом доме ей уже давно не перед кем было оправдываться.
На кухне пахло вчерашним хлебом и холодной печкой. Она налила воды в чайник, поставила на плиту, села за стол и машинально взяла телефон. Экран тут же ожил.
Сообщение она знала наизусть, но всё равно перечитывала его каждое утро, будто боялась, что оно исчезнет.
«Катюша, подал на УДО. Сказали ждать. Не волнуйся. Люблю. И.»
Полмесяца назад прошло, а сердце до сих пор сжималось так, будто он написал это только что.
УДО. Слово короткое, сухое, а в голове от него шумело, как от ветра перед грозой. Она понимала, что быстро его не дадут. Понимала и всё равно боялась. Потому что знала: Игорь сидит не совсем за своё.
Запчасти они унесли вдвоём. Игорь и Васька. Из чужого гаража, ночью, по-тихому. Катя тогда отговаривала, говорила, что добром это не кончится. Но Васька был ушлый, язык подвешен, глаза бегают, таким всё нипочём. Он и убедил: мол, кто заметит, кому надо, чтобы старое железо на месте лежало?
Когда их накрыли, Васька сразу нашёл свидетелей. Оказалось, в ту ночь он «дома был», у тётки, у кума, у соседей — сразу у всех. А Игорь нет. Игорь молчал. Не стал обвинять дружка, не стал оправдываться. Екатерина тогда ещё подумала: вот он, настоящий мужик.
А потом он сказал на свидании, уже через стекло, тихо, будто оправдывался перед ней:
— За групповую больше бы дали. А так… отсидим.
Она тогда плакала, прижимая ладонь к холодному стеклу, а он смотрел на неё виновато и улыбался, как всегда, чуть криво.
Любила она его. По-настоящему любила. Два года ждала, ездила на свиданки, таскала сумки с передачками, экономила на всём, лишь бы ему там было легче. В деревне шептались, конечно. Но она умела рот затыкать. Катя вообще была не из тех, кто молчит.
Если кто-то начинал намекать, что, мол, баба без мужика долго не выдержит, она спокойно отвечала:
— В нашей деревне негрешных нет. Если не вы, так ваши матери гуляли. Если не матери, значит, бабки. Так что не вам судить.
И обычно после этого разговоры заканчивались.
Только вот сама она знала: долго не выдержит. Всё началось будто не с неё. Будто кто-то внутри взял и толкнул, когда она увидела Владимира. Одноклассника Вовку. Сто лет не видела, а тут встретились у магазина. Он стоял, посмотрел, усмехался:
— Катька… Ты, гляжу, совсем не изменилась.
Она тогда рассмеялась не к месту. И почувствовала, как что-то внутри щёлкнуло. Будто дверь приоткрылась, которую она два года держала на засове.
Он стал заходить. Сначала просто поговорить. Потом помочь: то дрова подкинуть, то забор поправить. А потом она сама сказала:
— Зайди в дом, чай попьём.
И понеслось. На слухи Катя не обращала внимания. Пусть смотрят, обсуждают. Она не монахиня, обета не давала. Муж сам виноват: оставил её одну на такой срок. Игорь же сам говорил: УДО быстро не дают. Значит, время ещё есть.
Она даже позволяла себе думать так, будто оправдывалась перед самой собой: ещё можно немного. Чуть-чуть.
Вовка приходил огородами. Но людское око, как известно, никогда не спит. Кто-нибудь да обязательно увидит.
Он всё чаще начинал говорить:
— Ты разведись, Кать, пока он там. Выйдешь за меня. Чего ждать-то?
Она отмахивалась, смеялась, переводила разговор. Развод — это уже слишком. Это будто последнюю нитку перерезать. А она всё ещё держалась за неё, даже понимая, что нитка тонкая, почти истлевшая.
Иногда, лежа ночью, она представляла, как Игорь возвращается. Как открывает дверь. Как видит, что в его доме был другой. И в животе холодело. Она отгоняла эти мысли, как дурных птиц.
«Не сейчас, — убеждала себя. — Ещё не сейчас».
В тот вечер всё шло как обычно. Даже слишком спокойно. Они с Володей сидели за столом, бутылочка домашней наливки уже была наполовину пуста. Катерина смеялась, чувствовала приятную слабость в ногах и тепло, разливающееся по телу. Они уже расслабились, говорили ни о чём, будто впереди была целая вечность.
Она даже подумала тогда, странно ясно: слишком хорошо.
И в этот самый момент дверь резко открылась. Екатерина даже не успела повернуть голову, когда в избу буквально влетел Игорь.
Катя сначала решила, что это не он. Мозг отказывался принимать увиденное, будто перед глазами мелькнуло что-то невозможное. Игорь не мог стоять в этом доме. Он должен был быть там, за колючей проволокой, в робе, с чужими людьми и чужими запахами. А не здесь, в проёме двери, с перекошенным лицом, в куртке, которую она когда-то покупала ему на рынке, торгуясь до хрипоты.
Он был худой. Скулы выпирали, глаза казались больше, чем раньше, и в них не было ни удивления, только злость, такая густая, что она будто вытекала из него вместе с дыханием.
— Значит, вот как… — хрипло сказал он, и голос у него был чужой, надломленный.
Владимир вскочил первым. Стул с грохотом отлетел к стене. Он явно не ожидал такого поворота. Его бравада, разговоры о разводе, о будущем, о «чего ждать-то» — всё это исчезло в одно мгновение, как дым.
— Игорь, ты чего… — начал он, но договорить не успел.
Игорь рванулся к столу, схватил бутылку и с силой швырнул её в стену. Стекло разлетелось, наливка потекла по обоям липкими струйками, запахло вишней и чем-то кислым. Потом полетела тарелка, потом чашка. Он будто не видел людей, видел только разрушение, которое нужно было срочно выплеснуть наружу.
Катя стояла, прижав руки к груди. Она не кричала. Голос куда-то пропал. Всё внутри сжалось в один комок. В голове мелькнуло глупое: а дверь он как открыл? Потом ещё глупее: а УДО?..
— Ты… — произнесла она, наконец, — ты же… как ты…
Он обернулся к ней резко, будто только сейчас вспомнил, ради чего сюда ворвался.
— Я как?! — рявкнул он. — Я вот так! А ты как?!
Он сделал шаг к ней, и Екатерина отступила. Не потому, что боялась удара, боялась того, что увидит в его глазах. И увидела обиду, перемешанную с унижением. Такую, от которой мужики сходят с ума.
Владимир попытался встать между ними.
— Игорь, послушай… — сказал он уже тише, почти заискивающе. — Давай спокойно…
Это было ошибкой. Игорь ударил его кулаком так, будто вбивал гвоздь. Владимир отшатнулся, налетел спиной на шкаф, застонал. Екатерина вскрикнула, наконец-то обретя голос, бросилась к ним, но тут же получила толчок в плечо и упала на табурет.
— Вон! — заорал Игорь. — Из моего дома вон!
Он снова схватил Владимира, потащил к двери, матерясь, путаясь в словах. Владимир сопротивлялся, но силы были неравны, не столько физически, сколько по ярости. Его вытолкнули на крыльцо, дверь захлопнулась, щеколда щёлкнула так громко, будто поставила точку.
В доме стало тихо. Катя сидела, уставившись в пол. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали. Она чувствовала себя маленькой, загнанной, будто её только что вытащили на свет и оставили голой перед толпой.
Игорь тяжело дышал. Он прошёлся по комнате, пнул осколки, схватил стул, швырнул его в угол. Потом резко остановился.
— Собирайся, — сказал он глухо.
— Куда?.. — не поняла она.
— Вон отсюда, — повторил он. — Прямо сейчас.
Она подняла на него глаза. Хотела что-то сказать, оправдаться, накричать, обвинить его, жизнь, Ваську, колонию, всё сразу. Но слова не складывались.
— Игорь… — начала она. — Давай поговорим…
— Поговорим?! — он рассмеялся. — Ты уже всё сказала, и постель показала.
Он пошёл в спальню. Екатерина услышала, как он открывает шкафы, выдвигает ящики. Потом послышались глухие удары. Через минуту он вернулся, волоча за собой её вещи: куртки, платья, бельё, всё вперемешку. Открыл дверь и начал выбрасывать их за ворота, будто мусор.
Она выбежала следом, босиком, на холодное крыльцо.
— Ты что творишь?! — закричала она. — Это и мой дом!
— Был, — отрезал он. — Пока ты его не продала за ласки.
Соседи начали выглядывать. Кто-то вышел за калитку, кто-то просто приоткрыл занавеску. Катя чувствовала эти взгляды кожей.
— Игорь, — сказала она уже тише. — Ты же не знаешь, как мне было…
Он остановился и устало махнул рукой.
— А ты знаешь, как мне было? — спросил он. — Когда я спать ложился и думал, что ты одна? Когда мне говорили: «Да она там небось давно с кем-то»? Я тебе верил. Понимаешь? Верил.
Он посмотрел на неё так, будто видел впервые.
— А теперь иди. Пока я ещё могу себя сдержать.
Она молча собрала то, что осталось, закинула на плечо старую сумку. Ноги подкашивались, но она шла по двору, мимо забора, мимо людей, которые тут же делали вид, что им неинтересно.
Екатерина шла, не разбирая дороги. Сумка била по бедру, босые ноги мёрзли, но она этого почти не чувствовала. В голове гудело, будто туда налили кипятка. Мысли не складывались, рвались, только одна билась, как птица о стекло: всё, назад дороги нет.
Она дошла до конца улицы и только там остановилась. Присела на скамейку у старого тополя, который пережил и войну, и перестройку, и не такое видел. Небо было низкое, серое, пахло сыростью. Где-то вдалеке лаяла собака.
Екатерина вдруг поняла, что плакать не может. Всё будто высохло внутри.
— Ну вот, — сказала она вслух. — Дожила.
Сначала она пошла к подруге, к Лидке. Та жила на соседней улице, всегда была бойкая, язык острый, мужик в доме менялся чаще, чем занавески. Катя постучала.
Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы показалось лицо.
— Кать… — Лидка замялась. — Ты это… не вовремя. У меня…
Катерина всё поняла без слов, кивнула.
— Поняла.
Дверь закрылась.
Она пошла дальше, к тётке. Та выслушала, покачала головой и сказала то, что говорят все, когда не знают, что делать:
— Оно, конечно, нехорошо всё это… Но ты сама подумай, мужик из тюрьмы. Ты б переждала.
Екатерина усмехнулась. Где? На лавке? В ожидании, пока жизнь мимо пройдёт?
Ночевать пришлось у дальней родственницы, почти чужой. Та постелила на диване. За это Катерина была благодарна больше, чем за сочувствие.
Ночью она всё-таки заплакала. Тихо, в подушку, стиснув зубы. Не от того, что её выгнали. А от того, что вдруг стало ясно: назад её никто не ждёт: ни Игорь, ни деревня. Ни та Катя, которой она была раньше.
А Игорь в ту ночь не спал.
Он сидел на кухне, обхватив голову руками, и смотрел на разбитую стену. Запах наливки въелся в обои, в пол, в него самого. Он злился на жену, на себя, на Ваську, на всю эту жизнь, которая вдруг пошла не по тем рельсам.
Он ведь не собирался возвращаться так. Не собирался врываться, ломать, бить. План был другой: прийти, постучать, увидеть её, обнять. Может, поплакать. Он даже представлял, как она ахнет, как повиснет у него на шее.
А вышло… вот так. Он встал, прошёлся по дому. Каждая вещь была знакомой и чужой одновременно. На подоконнике стоял цветок, который он когда-то посадил. В спальне… кровать, где они спали вместе. И мысль, от которой мутило: а теперь там был другой.
Он сел на край кровати и вдруг понял, что ему некуда идти. Дом есть. Жены нет. Прошлое перекошено. Будущее пустое, как стакан после пьянки.
Утром пришёл участковый не по звонку. В деревне слухи доходят быстрее, чем официальные бумаги.
— Ну что, Игорь, — сказал он, присаживаясь за стол. — Шуму вы наделали.
— Было дело, — хмуро ответил Игорь.
— Руки не распускал?
Игорь пожал плечами.
— Не убил же.
Участковый вздохнул.
— Ты смотри. УДО — штука тонкая. Любая жалоба и поедешь обратно. Понял?
Игорь кивнул. Он всё хорошо понял.
А Екатерина тем временем столкнулась с тем, чего боялась больше всего, с тишиной внутри. Когда не с кем поговорить, не к кому пойти, не на что опереться.
Владимир появился на третий день. Пришёл сам, будто так и надо. Вид у него был помятый, под глазом желтел синяк.
— Ну что, — сказал он, — допрыгались.
— Чего пришёл? — устало спросила она.
— За тобой, — ответил он. — Я ж говорил… разведись. Теперь всё само решилось.
Она посмотрела на него и вдруг увидела не мужчину, а просто человека, которому удобно. Которому удобно быть рядом, пока тепло.
— Я тебе не вещь, — сказала она.
— Да брось, Кать. Чего ты теперь нос воротишь? Он тебя вышвырнул. А я тут.
— Вот именно, — тихо сказала она. — Он вышвырнул. А ты тут. Разница есть.
Владимир помолчал, сплюнул в сторону.
— Сама потом пожалеешь.
— Уже, — ответила она.
Он ушёл, громко хлопнув дверью.
Через неделю деревня жила, будто ничего не случилось. Только Екатерину провожали взглядами: кто с осуждением, кто с любопытством, кто с тайной завистью. Женская доля здесь всегда была на показ.
Игорь ходил мрачный, молчаливый. Работал, ночами не спал. Иногда ему казалось, что он всё сделал правильно. Иногда… что разрушил единственное, что у него было.
Екатерина поняла, что жить дальше «как-нибудь» не получится.
Прошла неделя, потом вторая, и каждая тянулась, как сырая тряпка, с запахом чужих рук и несказанных слов. Она временно устроилась у двоюродной сестры, в доме, где всё было не её: кружки, полотенца, кровать, даже тишина чужая. Там нельзя было громко плакать, нельзя долго сидеть без дела, нельзя быть собой.
Она старалась. Мыла полы, варила, уходила рано и возвращалась поздно. Только ночью, когда дом засыпал, Катя лежала, глядя в потолок, и думала не о муже, не о людях, не о том, что скажут. Думала о себе. И от этих мыслей становилось страшнее.
В деревне всё улеглось, как высыхает грязь после дождя: сверху вроде чисто, а шагни не туда, и утонешь. Екатерину больше не обсуждали открыто. Теперь её просто знали. Как знают плохую дорогу или дом с дурной славой.
Игорь видел её пару раз умагазина, у почты. Он не подходил. Она тоже. Они смотрели друг на друга, будто между ними стояло что-то невидимое, но тяжёлое, через что не переступить.
Он похудел ещё сильнее. Словно злость выжгла в нём всё лишнее. Работал молча, с остервенением, будто хотел стереть руками прошлое. Его уважали, мужик отсидел, вернулся, дом не пропил. Но жалели ли? Нет. В деревне жалеют только тех, кто тихо страдает. А он страдал громко.
Однажды его вызвали в райцентр. Бумага пришла официальная по УДО. Он ехал туда, стиснув зубы, не надеясь ни на что. В кабинете сидел молодой, аккуратный человек, говорил спокойно, без эмоций.
— Поступила жалоба, — сказал он, листая бумаги. — Соседи написали. Нарушение общественного порядка. Драка.
Игорь молчал.
— Потерпевшие претензий не имеют, — продолжил тот. — Но сам факт…
— Я понял, — глухо сказал Игорь.
— Вам даётся предупреждение. Первое и последнее. Любое повторение, и вы вернётесь. Не на год. Понимаете?
Игорь понимал. Он вышел из здания, сел на ступени и долго сидел, не двигаясь. В голове вдруг стало пусто. Не было ни злости, ни обиды не было. Только усталость. И ясная мысль: если ещё раз сорвусь… всё.
Через несколько дней Екатерина решилась. Пришла к Игорю сама.
Дверь открыл он без удивления, будто ждал.
— Мне поговорить надо, — сказала она.
Он молча отошёл в сторону. В доме было чисто по-мужски. Ни цветов, ни мелочей. Будто вычеркнули всё лишнее.
— Я не за прощением, — сказала она сразу. — И не за домом.
Игорь смотрел пристально.
— Я уезжаю в город, — продолжила она. — Нашла работу и комнату.
Он молчал.
— Я хотела сказать… — она запнулась. — Я виновата. Не потому что ты сидел. А потому что врала себе и тебе.
Он долго смотрел в окно. Потом сказал:
— Я тоже виноват. Я ушёл и думал, что ты должна замереть и ждать. А ты живая. Это я понял слишком поздно.
Они стояли друг напротив друга, два чужих человека с общей прошлой жизнью.