Премия упала в мою жизнь не как гром среди ясного неба, а как тихий, увесистый снежный ком, принесший с собой не радость, а странное, звенящее чувство завершенности. Ее вручили в пятницу, в четыре, в актовом зале, пахнущем старым паркетом и дешевым кофе. Конверт, не толстый, но и не тонкий, на ощупь напоминал пачку новых банкнот. Я получила его за проект, который вытягивала три месяца на износ, по ночам, когда в квартире стояла тишина, нарушаемая только щелчком клавиш и равномерным дыханием спящего мужа. Проект был моим ребенком, моей битвой, моим островком. И вот — награда.
Я положила конверт в сумку, рядом с кошельком, ключами и чеком из химчистки. Не открывала. Просто чувствовала его вес, плотный прямоугольник, упирающийся в бок. Мне хотелось продлить этот момент — момент обладания до того, как деньги станут просто деньгами, превратятся в еду, бензин, очередной платеж по кредиту. Хотелось ощутить их как символ. Как доказательство.
«Ты сегодня особенная», — сказала мне начальница, пожимая руку. Ее слова прозвучали как эхо.
Выйдя на улицу, я не поехала сразу домой. Я села на лавочку у метро и наблюдала, как спешат люди. Конверт лежал в сумке, как тайна. Я думала о муже, Сергее. Как скажу? Брошу небрежно на тумбочку: «Кстати, премию дали»? Или приготовлю ужин, зажгу свечи и торжественно вручу… а потом вместе решим, на что потратить? Мечтала о новом графическом планшете, старой и глупой мечте. О поездке на выходные в какой-нибудь старый город, просто так, без планов. О том, чтобы купить ему те дорогие запонки, на которые он смотрел в витрине, а потом отшутился: «Да кому они, в пиджаке отшибаться?» Мысли путались, набегали, но одна картина возвращалась снова и снова: я вхожу в квартиру, он обнимает меня, я молча вынимаю конверт и кладу ему в ладонь. А он смотрит на меня, и в его глазах — та самая гордость, которую я так редко вижу. Гордость за меня.
В магазин я пошла почти на автомате. Пакет молока, яйца, сыр, свежая зелень к завтрашнему ужину, его любимые вафельные тортики. Пробиваясь с тележкой между стеллажами, я вдруг позволила себе маленькую, ни к чему не обязывающую роскошь: купила бутылку хорошего пино-гриджио, не по акции, и банку оливок с лимоном. Не для праздника. Просто потому что могу. Конверт в сумке как будто одобрительно похрустывал.
Я шла домой, неся два пакета, один с продуктами, другой — с тем самым неосязаемым, хрупким чувством ожидания. Поднималась по лестнице (лифт снова сломался), прислушиваясь к знакомым звукам квартиры: из-за двери доносился голос телевизора, спортивный комментарий.
Я открыла дверь ключом, чтобы не стучать. В прихожей пахло жареной картошкой — странно, я же не готовила. Я сняла обувь и, перевесив сумку на плечо, прошла в кухню.
И замерла на пороге.
За столом сидела его мать, Валентина Петровна. Перед ней стояла тарелка с яичницей и колбасой. Сергей стоял рядом, опершись о столешницу, и что-то оживленно рассказывал. А потом он повернулся к моей сумке, висевшей у меня на плече, и его лицо озарила теплая, привычная улыбка.
«О, а вот и наша героиня! Мам, смотри, Лена премию получила. Молодец!»
Я почувствовала, как щеки заливает краской — от неловкости, от внезапности. Я попыталась улыбнуться.
«Привет, — сказала я, глядя на свекровь. — Я не знала, что ты…»
«Да я внезапно, — перебила Валентина Петровна, не вставая. — Холодильник сломался, все продукты растаяли. Пришлось к вам спасаться. Сережа такой золотой, накормил».
«Я как раз хотел тебе позвонить», — сказал Сергей, но в его голосе не было ни сожаления, ни извинения. Была лишь обычная, бытовая интонация.
Я повесила сумку на спинку стула, начала выкладывать продукты. Руки действовали сами. Конверт, лежавший на самом дне, вдруг стал невыносимо тяжел, будто свинцовый.
«Ну-ка, покажи, чем тебя там наградили, — сказала Валентина Петровна, вытирая салфеткой губы. — Интересно же».
Сергей, не дожидаясь моего движения, легко подошел к моей сумке, засунул руку внутрь и вытащил конверт. Он сделал это так естественно, так по-хозяйски, будто это была его куртка, его газета, его право. Я замерла, наблюдая, как его пальцы, знакомые до каждой линии, разрывают бумагу.
Он засвистел, пересчитывая купюры.
«Неплохо, — констатировал он. — Очень даже неплохо. Мам, смотри, какие хрустящие».
Он протянул пачку денег матери. Та взяла, стала листать, как профессионал-кассир, прищурив глаза.
«Да, сейчас деньги хорошие, — сказала она. — Не то что раньше. А сколько тебе дали-то?»
Вопрос был адресован мне, но ответил Сергей.
«Да нормальная сумма. Как раз в тему. У мамы же холодильник-то старый, совсем развалился. Новый, простенький, но приличный, тысяч восемь стоит. Остальное на продукты можно пустить, раз уж она к нам переехала погостить, пока ей новый купят-установят».
В комнате повисла тишина. Шум телевизора из гостиной стал оглушительным. Я смотрела на Сергея, пытаясь поймать его взгляд, найти в нем хоть искру сомнения, вопроса, обращения ко мне. Но он смотрел на мать, а она смотрела на деньги.
И тогда он взял конверт из ее рук, вытащил несколько купюр — половину, если не больше — и, снова сложив их, протянул ей.
«На, мам. Купи себе что-нибудь. Что нужно. Или просто потрать на себя, раз уж холодильник мы с Леной тебе и так купим. Порадуйся».
Он сказал это тепло, с той сыновьей нежностью, которую я в нем так любила. С той щедростью, которая всегда меня умиляла. «У него сердце широкое», — говорила я подругам.
Валентина Петровна взяла деньги, не колеблясь ни секунды. Ее лицо расплылось в улыбке, в которой было и удовольствие, и торжество, и что-то глубоко укоренившееся, привычное.
«Ой, Сереженька, ну что ты… Ну ладно уж, спасибо, сынок. Я себе, может, ту кофточку присмотренную куплю, в «Перекрестке» видела, а то у меня все старье».
Она сунула деньги в свою огромную кожаную сумочку. Заколка-молния прозвучала как щелчок затвора.
Я стояла, прислонившись к холодильнику, и чувствовала, как леденеют кончики пальцев. Во рту пересохло. Я ждала, что сейчас что-то произойдет. Что я закричу. Что швырну пакет с яйцами на пол. Что потребую свои деньги назад. Но я молчала. Я наблюдала за этой маленькой, уютной сценой благоденствия: сын, мать, деньги. Я была в ней статистом, фоном, тем, кто принес с поля трофей.
«Лен, а ты что стоишь? — обернулся ко мне Сергей, как будто только что заметил мое оцепенение. — Разгружайся, иди ужинай. Мама картошечку пожарила, вкусная».
Он подошел ко мне, обнял за плечи, пахнул знакомым запахом его одежды, его кожи. «Мы с тобой потом обсудим, на что остальное потратим, хорошо? Может, тебе на твой планшетчик?» — прошептал он на ухо, и в его голосе была ласка, снисхождение, как к ребенку, которого вот-вот купят мороженое за хорошее поведение.
Это «потом» повисло в воздухе липкой паутиной. Это «потом» означало «когда мама ляжет спать», «когда мы останемся одни», «когда я решу». А пока — он уже решил. Все было уже решено, обсуждено и утверждено без моего участия. Моя премия, мои три месяца бессонных ночей, мое тихое ликование на лавочке у метро — все это было обменяно на его сыновью щедрость, на ее одобрение, на мир в их маленькой вселенной, куда я имела доступ лишь по специальному приглашению.
Я медленно выскользнула из-под его руки.
«Я не голодна», — сказала я, и мой голос прозвучал хрипло, словно я не пользовалась им сто лет.
«Ну как знаешь», — пожал плечами Сергей и вернулся к столу, доедать мамину яичницу.
Я взяла сумку и вышла из кухни. В коридоре, в полутьме, я открыла свою сумку. На дне, среди крошек и старой помады, лежал пустой, смятый конверт. Я вытащила его, разгладила скомканные края. На нем была напечатана логотип фирмы и слова: «За выдающийся вклад и профессионализм».
Я услышала из кухни смех. Смеялась Валентина Петровна, рассказывая что-то смешное про соседку. Сергей вторил ей басовитым, довольным смешком.
Я подошла к окну в гостиной, выходившему во двор. Внизу горели фонари, парковались машины, жила обычная жизнь. Я сжала пустой конверт в руке, смяв его в плотный, твердый шарик. Я стояла и смотрела в темноту, чувствуя, как внутри меня что-то беззвучно ломается, рассыпаясь в мелкую, острую пыль. Это не было горе. Это было холодное, ясное понимание.
Премия кончилась. Ее больше не было. Она превратилась в кофточку из «Перекрестка» и в будущий холодильник, который будут выбирать они. А я стояла у окна, сжимая в ладони шуршащую бумажную пустоту, и думала о том, что символом чего она оказалась на самом деле. Не моей победы. А моего места. Места в этой квартире, в этой жизни. Места, которое было удобным, уютным, но совершенно определенным. Места добытчика тихих радостей для других.
Я отпустила смятый конверт. Он упал в корзину для бумаг с бесшумным шорохом. Я повернулась и пошла в спальню, чтобы переодеться. Впереди был обычный вечер. Возможно, они будут смотреть телевизор в гостиной. Я прилягу с книгой. Завтра — суббота. Надо будет сходить, посмотреть холодильники.
Я закрыла дверь спальни, но не стала ее запирать. Просто прикрыла, отгораживаясь не столько от них, сколько от самой себя прежней, от той, что час назад несла домой бутылку вина и глупые, наивные надежды. Они остались там, в прихожей, вместе с пакетами из магазина. А здесь, в тишине, начиналось что-то новое. Что именно — я еще не знала. Но знала одно: следующий конверт, если он будет, я не положу на дно сумки. Я даже знала, в каком кармане его спрячу. В самом глубоком. В своем.