Запах корвалола и печеного яблока — это был запах «любви» Анны Павловны. Для Марины этот аромат давно стал вестником надвигающейся катастрофы. Каждый раз, когда в их с Артемом жизни намечалось что-то светлое, выходящее за радиус пяти километров от квартиры свекрови, у Анны Павловны «замирало сердце».
— Артемка, деточка, — тихий, дрожащий голос из трубки заставил Артема замереть с зубной щеткой в руке. — Ты только не пугайся. Соседку попросила набрать… Что-то в груди жмет, дышать больно. Наверное, погода меняется. Ты поезжай, поезжай по делам, не обращай на мать внимания…
Артем, как всегда, побледнел. В его глазах отразился тот самый маленький мальчик, который до смерти боялся остаться один в этом мире.
— Мам, мы уже выходим. У нас столик заказан, у Марины день рождения, — слабо попытался возразить он, глядя на жену виноватыми глазами.
Марина в это время стояла перед зеркалом в своем лучшем шелковом платье изумрудного цвета. Она знала, что будет дальше. Она знала этот сценарий наизусть.
— Конечно, сынок… Празднуйте. Я полежу, — голос Анны Павловны превратился в едва слышный шелест. — Если не перезвоню через час — не сердись. Ключи у тебя есть.
Артем опустил плечи. Вечер был предрешен.
— Марин… я на полчаса. Заскочу, отвезу лекарства и вернусь. Пожалуйста, пойми. Она же совсем одна.
Марина молча начала расстегивать молнию на платье. Она не плакала — слезы закончились еще на втором году брака. Сейчас шел пятый. Это была тихая, изматывающая война, где противником выступала не женщина, а «немощная болезнь», которая всегда побеждала.
Анна Павловна жила в трехкомнатной квартире, превращенной в музей «достижений Артемки». Грамоты за третий класс, его детские рисунки, первый молочный зуб в серебряной коробочке. Она создала пространство, где время застыло.
Когда они приехали (Марина поехала с ним, чтобы не оставаться одной в пустой квартире в свой праздник), Анна Павловна лежала на диване в эффектной позе «умирающего лебедя». На столике — гора таблеток, стакан воды и тонометр.
— Ох, Мариночка, и ты тут… — свекровь слабо улыбнулась, но в глазах мелькнула острая, как бритва, искра недовольства. — А я-то думала, вы в ресторане. Неужели из-за старухи праздник отменили? Ну зачем же так…
— Мам, давление какое? — Артем уже возился с манжетой тонометра.
— Сто сорок на сто, — вздохнула она. — Для меня это приговор.
Марина взглянула на экран прибора, который только что зафиксировал цифры. 125 на 80. Идеальное давление для женщины ее возраста. Артем, ослепленный тревогой, даже не всмотрелся. Он бросился на кухню заваривать «особый чай», который так любила мама.
— Знаешь, Марина, — прошептала Анна Павловна, когда сын вышел. Голос мгновенно окреп. — Мужчина всегда возвращается туда, где его по-настоящему ждут. Ты можешь покупать красивые платья, возить его по курортам, но его корень — здесь. Ты его не уведешь.
— Я не пытаюсь его увести, Анна Павловна. Я пытаюсь с ним жить, — тихо ответила Марина.
— Жить? — свекровь горько усмехнулась. — Ты хочешь забрать его в свой мир, где нет места матери. Но помни: я дала ему жизнь, и я имею право на каждый его вдох.
Спустя два часа, когда «приступ» чудесным образом отступил после тарелки домашнего супа, который Артему пришлось сварить под чутким руководством матери, они вернулись домой.
В машине царила тяжелая тишина. Артем чувствовал себя виноватым перед обоими, и эта двойная вина выедала его изнутри.
— Марин, ну ты же видишь, ей плохо. Она не молода.
— Ей не плохо, Артем. Ей одиноко и властно. Это разные вещи. Она симулирует каждый раз, когда мы хотим побыть вдвоем. Ты заметил? Годовщина свадьбы — гипертонический криз. Поход в кино — приступ мигрени до рвоты. Мой день рождения — стенокардия.
— Перестань! — Артем ударил по рулю. — Это моя мать! Ты предлагаешь мне оставить ее умирать на полу в пустой квартире?
Марина посмотрела в окно на мелькающие огни ночного города. В этот момент в ее голове созрел план. Безумный, рискованный, последний шанс спасти их брак, который уже трещал по швам.
— Нам нужно уехать, Артем. По-настоящему.
— Куда? Опять на дачу, чтобы она приехала на следующий день?
— Нет. В Италию. На две недели. И она не должна знать об этом ни секунды до того момента, как мы окажемся в самолете.
Артем замолчал. Идея тайного побега казалась ему предательством, но в то же время — глотком свежего воздуха. Он посмотрел на жену. Она выглядела такой уставшей, такой надломленной этой бесконечной борьбой за его внимание.
— Она узнает, — прошептал он. — Она чувствует, когда я что-то скрываю.
— В этот раз не почувствует, — Марина взяла его за руку. — Мы купим билеты с другого компьютера. Соберем чемоданы за час до вылета. Мы просто исчезнем на четырнадцать дней. Артем, если мы этого не сделаем, мы разведемся. Я больше не могу делить тебя с ее «сердечными приступами».
Артем долго смотрел в темноту. Он любил Марину. Но он также был воспитан в убеждении, что мать — это святое, а ее здоровье — его личная ответственность. Однако глубоко внутри он начал понимать: эти «приступы» всегда случались по расписанию.
— Хорошо, — наконец сказал он. — Давай попробуем. Но если она действительно заболеет…
— Она не заболеет, — отрезала Марина. — Она просто очень расстроится, что потеряла контроль.
Следующие две недели превратились в шпионский триллер. Марина взяла на себя всё. Она купила билеты на рейс, вылетающий в семь утра в субботу. Она забронировала маленькую виллу в Позитано, где не было связи (или они могли сделать вид, что ее нет).
Артем вел себя как обычно. Он заезжал к матери, слушал ее жалобы на одышку, кивал, привозил продукты. Но внутри него что-то менялось. Он начал замечать детали, которые раньше пропускал.
Вот Анна Павловна хватается за сердце, увидев, что он не доел ее пироги. Но стоит ему отвернуться к телефону, как она бодро вскакивает и идет к плите, совершенно забыв о «невыносимой боли». Вот она стонет, что не может ходить, но Марина случайно видит ее в торговом центре, бодро шагающую с тяжелыми пакетами (в которых, очевидно, были новые скатерти).
Сетка лжи, в которой он жил годами, начала рваться.
Пятница перед вылетом была самой напряженной. Анна Павловна позвонила вечером.
— Тема, ты завтра заскочишь? Хочу шторы перевесить, сама не справлюсь, голова кружится.
Артем посмотрел на собранный рюкзак, спрятанный в шкафу под грудой старых одеял.
— Мам, завтра не получится. У нас много дел по дому. Давай в воскресенье?
— В воскресенье… — в голосе матери прозвучал металл. — Ну конечно. У вас всегда дела. А мать пусть на стремянке падает. Ладно, сынок. Главное — ваше счастье. А я уж как-нибудь…
Она положила трубку. Обычно после таких слов Артем перезванивал через пять минут и соглашался на всё. Но в этот раз он просто положил телефон на стол экраном вниз.
— Она что-то подозревает, — сказал он Марине.
— Неважно. Регистрация уже пройдена. Через восемь часов мы будем в небе.
Они не знали, что Анна Павловна в этот момент стояла у своего окна, сжимая в руке телефон. Она знала своего сына слишком хорошо. Слишком спокойный тон, слишком решительный отказ. В ее голове уже выстраивался план перехвата. Она не собиралась отдавать свою собственность какой-то девчонке без боя.
В ту ночь никто из них не спал. Марина проверяла паспорта, Артем мерил шагами комнату, а в другом конце города Анна Павловна вызывала такси на пять утра, зная наверняка: если они задумали побег, то только в аэропорт.
Она чувствовала запах их свободы, и этот запах был для нее невыносим.
Будильник прозвенел в 4:15 утра — звук, похожий на выстрел стартового пистолета. Марина подскочила первой, её сердце колотилось где-то в горле. В спальне стояла густая предрассветная тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Артема. Он не спал, просто лежал, уставившись в потолок, словно приговоренный к казни.
— Артем, пора, — шепотом произнесла она, касаясь его плеча.
— Да, я встаю, — он ответил быстро, слишком быстро.
Они собирались в полной темноте, не включая верхний свет, будто боялись, что Анна Павловна увидит отблеск ламп из окон своей квартиры на другом конце города. Марина действовала механически: проверить паспорта, страховки, ключи. Артем же застыл перед зеркалом в прихожей, натягивая худи. Его руки слегка дрожали.
— Ты уверен, что она не узнает? — спросил он в десятый раз.
— Откуда? Мы никому не говорили. Даже твоей сестре. Даже моей маме. Артем, соберись. Это просто отпуск. Мы не преступники.
Но для Артема это ощущалось именно как преступление. В его мире «быть хорошим сыном» означало полную прозрачность. Тайный отпуск казался ему актом дезертирства.
Такси приехало вовремя. Они выскользнули из подъезда, воровато озираясь. Марина с облегчением захлопнула дверь машины. «Всё, — подумала она. — Мы вырвались». Она еще не знала, что в этот самый момент Анна Павловна уже заканчивала свой макияж — тщательный, бледный гриб, создающий эффект изможденного лица.
Анна Павловна не была экстрасенсом, она была стратегом. Еще вечером, после странно холодного отказа сына приехать вешать шторы, она позвонила своей подруге, работавшей в туристическом агентстве, через которое Марина обычно заказывала туры. Небольшая ложь о том, что она хочет «сделать детям сюрприз и оплатить ужин в отеле», и вуаля — название рейса и время вылета были у неё в кармане.
Она не злилась. Она чувствовала азарт охотника. Для неё это была игра, в которой ставкой была её значимость. Если они улетят без её ведома, значит, её власть пала. А этого допустить было нельзя.
— Посмотрим, как ты взлетишь, птичка, — прошептала она своему отражению, нанося под глаза чуть больше серых теней, чтобы подчеркнуть «сердечную синеву».
В международном терминале Шереметьево было шумно и ярко, несмотря на ранний час. Толпы людей с чемоданами, запах дорогого кофе и бесконечные объявления рейсов. Марина начала понемногу расслабляться. Они прошли первую проверку на входе, сдали багаж. Оставался паспортный контроль и зона дьюти-фри.
Артем постоянно проверял телефон.
— Зачем ты его включил? — Марина нахмурилась. — Ты же обещал.
— Вдруг что-то случилось? Вдруг ей реально плохо? — он нервно теребил край билета.
— Артем, ей «плохо» каждые две недели. Это статистика, а не медицина. Выключи.
В этот момент телефон в его руке ожил. На экране высветилось: «МАМА». Артем замер, глядя на фото улыбающейся матери, которое он сам поставил на звонок год назад.
— Не бери, — твердо сказала Марина. — Мы почти у гейта.
Артем сбросил звонок. Через секунду пришло сообщение: «Сынок, я в аэропорту. Мне очень плохо. Кажется, это конец. Найди меня у стоек регистрации на второй этаж. Прощай».
Телефон Артема выпал из рук, ударившись о кафельный пол.
— Она здесь, — прошептал он, и его лицо стало белее бумаги. — Марина, она здесь. Она умирает.
Марина почувствовала, как внутри неё что-то обрывается. Это не был страх за свекровь. Это была ярость. Чистая, холодная ярость человека, которого загнали в угол.
— Она не умирает, Артем. Она приехала сюда, чтобы уничтожить нас.
— Ты не понимаешь! Она написала «прощай»!
Артем развернулся и бросился назад, против течения толпы, к эскалаторам, ведущим в общий зал. Марина, выругавшись сквозь зубы, побежала за ним. Она знала, что если сейчас позволит ему уйти, их браку конец. Это была финальная битва.
Они вылетели в зал регистрации и почти сразу увидели её. Вокруг Анны Павловны уже собралась небольшая толпа. Она сидела на пластиковом стуле, картинно откинув голову назад. Рядом стояла какая-то сердобольная женщина с бутылкой воды, а охранник вызывал медиков по рации.
— Мама! — Артем рухнул перед ней на колени. — Мама, что с тобой? Мы здесь!
Анна Павловна приоткрыла глаза. Её взгляд был мутным, блуждающим.
— Тема… пришел… — прохрипела она. — Я знала… сердце почуяло… летите, дети, летите… не обращайте внимания, что мать в реанимации будет…
Она схватила его за руку мертвой хваткой. Её пальцы, вопреки «предынфарктному состоянию», вцепились в его запястье железными тисками.
— Скорая уже едет, — суетилась женщина рядом. — Бедная, так побледнела!
Марина стояла в паре шагов и смотрела на эту сцену сверху вниз. Она видела то, чего не видел Артем. Она видела, как Анна Павловна на секунду приоткрыла левый глаз, проверяя, здесь ли Марина, и в этом взгляде не было ни капли боли. Там было торжество. Победитель смотрел на поверженного врага.
— Анна Павловна, — громко и четко произнесла Марина. — Вставайте.
Толпа ахнула. Артем поднял на жену глаза, полные ужаса и негодования.
— Марин, ты в своем уме? Ей плохо!
— Ей не плохо, Артем. Посмотри на её сумку, — Марина указала на элегантный ридикюль свекрови. Из него торчал уголок планшета и… флакон с дорогими духами. — Она знала наш рейс. Она приехала сюда на такси, заранее подготовившись. Анна Павловна, у вас даже помада не размазалась, пока вы «задыхались».
— Как ты можешь… — простонала свекровь, хватаясь за грудь еще сильнее. — Артемка, видишь… она меня ненавидит… хочет, чтобы я прямо тут… испустила дух…
В этот момент к ним подошли двое врачей медпункта аэропорта с оранжевым чемоданчиком.
— Так, расступитесь! Что тут у нас? Подозрение на инфаркт?
Артем отошел в сторону, давая место профессионалам. Марина видела, как свекровь на мгновение напряглась. Одно дело — обманывать любящего сына, другое — врачей, у которых есть кардиограф.
— Давление, пульс, — скомандовал врач.
Анна Павловна начала дышать чаще, имитируя одышку.
— Больно… здесь больно… — шептала она.
Врач наложил манжету, послушал сердце. Марина затаила дыхание. Артем стоял рядом, его лицо дергалось от нервного тика.
— Странно, — пробормотал врач, глядя на манометр. — Пульс чуть учащен, но это от волнения. Давление 130 на 85. Для вашего возраста — космос.
— У неё всегда так перед кризом! — вмешался Артем. — Доктор, делайте что-нибудь!
— Молодой человек, не учите меня работать, — отрезал медик. Он пристально посмотрел на Анну Павловну. — Женщина, вы на что жалуетесь конкретно? Жжение? Боли, отдающие в лопатку?
— Всё горит… всё тело… — Анна Павловна поняла, что техника её подводит, и решила усилить актерскую игру. Она вдруг начала заваливаться на бок, издавая странные хрипящие звуки. — Воздуха… Артемка… не отдавай меня ей…
И тут произошло то, чего никто не ожидал. Из кармана Анны Павловны выпал телефон. Он был разблокирован. На экране светилась открытая вкладка браузера с поисковым запросом: «Как симулировать симптомы стенокардии, чтобы не заметили врачи».
Марина быстро шагнула вперед, подняла телефон и молча протянула его мужу.
Артем взял телефон. Он смотрел на экран долго, секунд тридцать. В зале ожидания как раз объявили: «Заканчивается посадка на рейс 1422 до Ниццы. Просим опаздывающих пассажиров срочно пройти к гейту номер 12».
Это были те самые секунды, когда рушатся миры. Артем переводил взгляд с телефона на мать, которая всё еще продолжала хрипеть, но уже как-то неуверенно. Она увидела телефон в его руках и на мгновение замерла. Её лицо на секунду стало абсолютно здоровым, выражая лишь одну эмоцию — пойманного за руку вора.
— Артем, это… это я просто читала… чтобы знать, чего опасаться! — быстро проговорила она нормальным, крепким голосом.
Но было поздно. Артем смотрел на неё так, будто видел впервые в жизни. Он видел не страдающую мать, не «ангела-хранителя» своего детства, а чужую, расчетливую женщину, которая готова была разыграть фарс на глазах у сотен людей, лишь бы не дать ему прожить свою жизнь.
— Ты украла у меня сына… — прошипела Анна Павловна Марине, уже не скрываясь. Она поднялась со стула, забыв о «смертельной слабости». — Ты его настроила! Это ты его научила так со мной обращаться!
— Нет, мама, — тихо сказал Артем. Его голос звучал надломленно, но в нем впервые за тридцать лет появилась сталь. — Это ты научила меня не верить тебе.
Он взял Марину за руку. Его ладонь больше не дрожала.
— Идем. Мы опаздываем на посадку.
— Артем! — закричала Анна Павловна, и этот крик уже не был слабым. Это был рев раненого зверя. — Если ты сейчас уйдешь, у тебя больше нет матери! Я умру прямо здесь, на этом холодном полу! Слышишь? Я умираю! Помогите!
Она снова попыталась упасть, но врачи, уже всё понявшие, просто стояли рядом с дежурными лицами. Артем даже не обернулся.
Они шагнули к зоне контроля. Марина чувствовала, как подрагивают пальцы мужа в её руке, но он не замедлил шаг. За их спинами продолжала кричать женщина, которая всю жизнь строила стены из своей «немощи», и теперь эти стены рушились, превращаясь в пыль под гул самолетных двигателей.
Это была точка невозврата. Впереди была Италия, а позади — пустота, заполнившая зал ожидания.
Первые три часа полета Артем просидел, не снимая наушников, хотя музыка в них не играла. Он смотрел в иллюминатор на бесконечную вату облаков, и Марина видела, как на его висках пульсирует жилка. Она не трогала его. Она знала: сейчас внутри него происходит тектонический сдвиг. Образ «святой матери», приносящей себя в жертву ради сына, рассыпался, обнажив под собой жесткий каркас манипуляции.
Когда самолет коснулся взлетной полосы в Ницце и салон заполнился радостным гулом голосов, Артем наконец глубоко вздохнул.
— Знаешь, — тихо сказал он, помогая Марине достать ручную кладь. — Самое страшное не то, что она приехала. Самое страшное — то, как быстро она «выздоровела», когда поняла, что я увидел экран телефона. Это было... как будто маска сползла, а под ней пустота.
— Это называется катарсис, Артем, — Марина сжала его ладонь. — Болезненный, но необходимый.
Они вышли в липкую, ароматную жару лазурного берега. Солнце заливало площадь перед аэропортом, и на мгновение показалось, что московский кошмар остался на другой планете. Но как только Артем включил телефон, чтобы вызвать трансфер до Позитано, аппарат начал вибрировать, не переставая.
Восемьдесят пропущенных вызовов. Сорок сообщений в мессенджерах. Пять видеосообщений.
«Артем, я вызвала нотариуса, я переписываю квартиру на фонд защиты бездомных собак, раз родной сын хочет моей смерти».
«Маме вызвали реанимацию, она в критическом состоянии, как ты мог?» — это уже писала тетя Люся, сестра Анны Павловны, верный оруженосец в её психологических войнах.
Артем замер, глядя на экран. Марина видела, как его рука снова потянулась к кнопке вызова. Старая привычка — бежать, спасать, оправдываться — была сильнее здравого смысла.
— Если ты сейчас перезвонишь, — спокойно сказала Марина, — ты подтвердишь, что её спектакль сработал. Ты дашь ей понять, что даже если ты улетел, она всё равно владеет твоими мыслями.
Артем посмотрел на жену, потом на экран телефона. Его палец завис над контактом «Мама». Секунда, две, три...
Он решительно зашел в настройки и нажал «Заблокировать». Затем проделал то же самое с тетей Люсей.
— В этот раз — тишина, — произнес он, и в его голосе впервые за долгое время прозвучало облегчение. — Полная тишина.
Позитано встретило их каскадом разноцветных домиков, вросших в скалы, и запахом жареных каштанов и моря. Их вилла находилась на самом верху, куда вела бесконечная лестница, окаймленная зарослями бугенвиллии.
Первые два дня были похожи на сон. Они гуляли по узким улочкам, ели пасту в маленьких семейных ресторанчиках и много молчали, глядя на закаты. Артем понемногу «оттаивал». Он перестал вздрагивать от звуков уведомлений на чужих телефонах и начал замечать цвет глаз своей жены.
— Я только сейчас понял, — сказал он вечером на террасе, потягивая лимончелло, — что мы никогда не были вдвоем. Она всегда была третьей. В наших разговорах, в наших планах на выходные, даже в нашей спальне через бесконечные звонки перед сном.
— Она просто не умеет любить иначе, — ответила Марина. — Для неё любовь — это собственность. А собственность не должна иметь своей воли.
Однако на третий день идиллия дала трещину. Марина вышла за свежим хлебом и заметила на площади возле собора знакомую фигуру. Женщина в широкополой шляпе и больших очках подозрительно напоминала... Но нет, это было невозможно. Анна Павловна панически боялась самолетов и никогда не имела загранпаспорта. По крайней мере, так она всегда говорила Артему.
Вечером того же дня в дверь их виллы постучали.
Артем пошел открывать, думая, что это хозяин принес дополнительные полотенца. На пороге стояла Анна Павловна.
Она выглядела превосходно. Никакой бледности, никакой одышки. На ней был новый льняной костюм, а в руках — сумочка от известного бренда.
— Привет, сынок, — сказала она с ледяным спокойствием. — Ты думал, что заблокированный телефон меня остановит?
Артем отступил назад, едва не повалив стул.
— Как? Как ты здесь оказалась? Ты же говорила, что у тебя нет паспорта!
— У меня его не было, пока ты вел себя как человек, — она бесцеремонно прошла внутрь и оглядела комнату. — Миленько. Но дороговато для твоего бюджета, не находишь? Марина, я вижу, ты не рада гостям.
Марина стояла у окна, скрестив руки на груди. Её охватило странное чувство — не страх, а брезгливое любопытство.
— Как вы нас нашли, Анна Павловна?
— Мир тесен, дорогая. А частные детективы стоят дешевле, чем твои амбиции.
Артем наконец пришел в себя.
— Мама, уходи. Сейчас же.
— Уйти? — она рассмеялась, и в этом смехе было что-то пугающее. — Я проделала такой путь не для того, чтобы уйти. Я приехала спасти тебя. Ты же видишь, она тебя зомбировала. Ты бросил мать в аэропорту! Люди смотрели на меня с жалостью, а ты шел мимо, как чужой.
— Ты лгала мне, — Артем подошел к ней вплотную. — Ты симулировала приступы годами. Ты приехала сюда, потратив кучу денег, которые якобы откладывала на «черный день и похороны», просто чтобы испортить нам эти две недели.
— Я приехала, потому что я мать! — она сорвалась на крик. — И я имею право знать, где мой сын! Если я умру здесь, от этого климата, это будет на твоей совести!
— Нет, мама, — Артем вдруг улыбнулся, и это была самая грустная улыбка, которую Марина когда-либо видела. — На моей совести будет только одно: что я не сделал этого раньше.
Он взял её за локоть и повел к выходу. Она пыталась вырваться, кричать, снова начала картинно хвататься за сердце, но в этот раз сцена не задалась. В комнате не было зрителей, кроме Марины, которая смотрела на неё с ледяным безразличием.
— Ты не посмеешь выставить мать на улицу в чужой стране! — вопила Анна Павловна.
— У тебя есть деньги на детектива и бизнес-класс, значит, найдутся и на отель, — ответил Артем, закрывая перед её носом дверь.
Следующие два часа Анна Павловна сидела на ступенях их виллы. Она то плакала в голос, привлекая внимание прохожих, то начинала петь детские колыбельные, которые пела Артему в детстве. Это была психическая атака высшего уровня.
— Марин, я вызову полицию, — сказал Артем. Его лицо было серым. — Я больше не могу. Это сюрреализм.
— Подожди, — Марина смотрела в окно. — Видишь? К ней подходит мужчина.
К Анне Павловне действительно подошел высокий итальянец в форме карабинера. Он что-то вежливо спросил, указывая на её чемодан. Анна Павловна мгновенно преобразилась. Она начала кокетливо поправлять шляпку и что-то объяснять на ломаном английском, активно жестикулируя. Куда делись «боли в сердце» и «предсмертные хрипы»? Она улыбалась, стреляла глазами и выглядела как женщина в самом соку, решившая немного отдохнуть на ступеньках.
Артем смотрел на это, и в его душе что-то окончательно перегорело. Последняя ниточка, связывающая его с образом «несчастной мамочки», лопнула с сухим щелчком.
— Она актриса, — прошептал он. — Всю мою жизнь она просто играла в театре одного актера, где я был единственным зрителем и спонсором.
Когда карабинер убедил Анну Павловну, что сидеть на частной территории не стоит, и она, грациозно покачивая бедрами, удалилась вслед за ним в сторону центральной площади, Артем сел за стол и открыл ноутбук.
— Что ты делаешь? — спросила Марина.
— Выставляю нашу квартиру на продажу. И твою, ту, что мы сдавали. Мы купим дом. Далеко. Там, где нет прямого сообщения с этим городом.
— Артем, ты уверен? Это радикально.
— Радикально — это позволять ей разрушать твою жизнь тридцать лет подряд. Я напишу ей одно письмо. Последнее.
Он быстро застучал по клавишам. Марина заглянула через плечо.
«Мама, я видел тебя сейчас с полицейским. Ты выглядишь отлично. Желаю тебе приятного отдыха в Италии. Мы уезжаем из Позитано сегодня вечером в другое место. Не ищи нас. По возвращении я переведу тебе сумму, достаточную для комфортной жизни, но общаться мы будем только через юриста. Любое твое появление рядом со мной или моей женой будет расценено как преследование. Я больше не твой зритель. Занавес опущен».
— Ты действительно готов отправить это? — Марина посмотрела ему в глаза.
— Я отправил это пять секунд назад.
Они быстро собрали вещи. Им было неважно, что они теряют деньги за аренду виллы. Им нужно было исчезнуть.
Когда они спускались к такси, Артем в последний раз обернулся на залитый огнями город. Где-то там, в одном из ресторанов, Анна Павловна наверняка уже заказывала вино, готовя следующий ход. Но она еще не знала, что правила игры изменились навсегда. Сын вырос. И он больше не боялся остаться один. Он боялся остаться с ней.
Прошел год. Срок, достаточный для того, чтобы раны затянулись, но слишком короткий, чтобы забыть их происхождение.
Марина стояла на веранде их нового дома в пригороде Калининграда. Здесь, на берегу Балтийского моря, воздух был прохладным и соленым, совсем не похожим на душный, пропитанный корвалолом воздух их прошлой жизни в Москве. Они выбрали это место не случайно. Далеко, уединенно и — что было самым важным — об этом адресе не знал никто, кроме службы доставки и пары самых близких друзей, умевших держать язык за зубами.
Артем возился в саду. Он сильно изменился за этот год: плечи расправились, в движениях появилась спокойная уверенность, а из взгляда исчезла вечная настороженность затравленного зверька. Он больше не проверял телефон каждые пять минут. На самом деле, у него был новый номер, который он давал крайне избирательно.
— Артем, чай готов! — крикнула Марина, улыбаясь.
Он поднял голову и помахал ей рукой. В этот момент он выглядел абсолютно счастливым. Но Марина знала: сегодня был особый день. День рождения Анны Павловны. Первая крупная дата за год, когда они не отправили даже открытки.
Вечером, когда солнце медленно погружалось в свинцовые воды Балтики, на электронную почту Артема пришло письмо. Он не удалил старый ящик — это была единственная тонкая нить, оставленная для экстренных случаев.
Письмо было от нотариуса. Сухой юридический язык сообщал, что Анна Павловна составила завещание, в котором лишает сына всякого наследства, и более того — подала иск в суд на взыскание алиментов на содержание нетрудоспособного родителя. К письму были приложены «справки» о десяти перенесенных инфарктах за последние двенадцать месяцев.
Артем долго читал текст, подсвеченный синеватым экраном ноутбука. Марина вошла в комнату и сразу всё поняла по его спине.
— Снова? — тихо спросила она.
— Алименты, — Артем усмехнулся, но в этой усмешке не было горечи, только усталость. — И десять инфарктов. Судя по датам, она должна была умирать каждый вторник и четверг.
Он закрыл ноутбук и подошел к окну.
— Знаешь, год назад я бы уже паковал чемоданы. Я бы думал: «Боже, я довел её до этого». А сейчас я смотрю на эти справки и вижу только плохой сценарий дешевого сериала.
— Что ты будешь делать?
— Позвоню адвокату. Я обещал ей финансовую поддержку через юристов — я её обеспечу. Ровно в том объеме, который положен по закону. Но я не дам ей ни секунды своего присутствия. Она хочет судиться? Пусть судится с моим представителем.
Однако Анна Павловна не была бы собой, если бы ограничилась судами. Через неделю на пороге их калининградского дома появилась… тетя Люся.
Марина открыла дверь и замерла. Родственница выглядела как вестник апокалипсиса: черная косынка, заплаканные глаза, в руках — какая-то икона.
— Ироды! — запричитала она прямо с порога. — Живете в хоромах, море под боком, а мать в пустой квартире кровью харкает! Совесть у вас есть? Артем! Выйди к тетке!
Артем вышел из кухни, вытирая руки полотенцем. Он не впустил её внутрь, просто встал в дверном проеме, загораживая вход.
— Тетя Люся, здравствуйте. Если мама больна, почему она не в больнице?
— Денег нет! — выкрикнула та. — Всё на лекарства уходит! Она из-за тебя, неблагодарного, долю свою проклинает. Вчера сознание потеряла, полчаса на кафеле лежала, пока я не пришла!
Артем спокойно достал телефон и набрал номер.
— Кому ты звонишь? Ей? — с надеждой спросила Люся.
— Нет. Я звоню в частную скорую помощь в Москве. Я сейчас оплачу выезд бригады к Анне Павловне. Они проведут полное обследование и госпитализируют её в лучшую клинику, если это необходимо. А еще я позвоню в полицию, чтобы они проверили, почему пожилая женщина находится в опасности в вашей компании, если ей так плохо.
Лицо тети Люси мгновенно изменилось. Праведный гнев сменился замешательством.
— Зачем же полицию… мы сами…
— Тетя Люся, — Артем сделал шаг вперед. — Передайте маме: денег на врачей я не пожалею. Но на билеты в этот город — ни копейки. Если вы еще раз появитесь у моего дома, я подам заявление о преследовании. Это точка.
Люся постояла еще минуту, бормоча проклятия, но увидев решимость в глазах племянника, развернулась и пошла к такси, стоявшему у ворот. Она поняла: сценарий, который работал десятилетиями, окончательно сломался.
Месяц спустя Артем получил отчет от нанятого им адвоката. Юрист лично посетил Анну Павловну с врачами. В отчете значилось: «Состояние здоровья удовлетворительное, возрастные изменения в норме. Пациентка устроила скандал, пыталась выгнать врачей, когда те не подтвердили наличие критических патологий. В личной беседе заявила, что "сын вернется, когда поймет, что никто, кроме матери, его не любит"».
Артем положил документ на стол. В комнате пахло свежесваренным кофе и сосной.
— Знаешь, — сказал он Марине, — я долго думал, что я украл у неё. Она же кричала в аэропорту: «Ты украла у меня сына!». А на самом деле, это я украл у себя тридцать лет жизни, пытаясь быть декорацией в её драме.
— Теперь ты не декорация, — Марина подошла к нему и обняла со спины. — Теперь ты автор.
Они вышли на берег моря. Ветер трепал их волосы, и крики чаек заглушали все остальные звуки. Где-то там, за тысячи километров, в пыльной московской квартире Анна Павловна, возможно, снова репетировала свой «последний вздох», поглядывая в зеркало. Но здесь, у самой кромки воды, её голос больше не имел силы.
Артем взял Марину за руку, и они пошли вдоль прибоя. Впереди была долгая осень, зима и целая жизнь, в которой больше не было места лживой боли и театральным жестам.
Это был не просто конец истории. Это было начало их собственной, настоящей главы, где любовь не требовала жертв, а сердце билось ровно — не потому, что так велели врачи, а потому, что оно наконец-то было дома.
Спустя пять лет в семье Артема и Марины родился сын. Его назвали Павлом. Когда Марина спросила, не боится ли Артем сообщать об этом матери, он лишь покачал головой.
— Я отправил ей фото. Просто фото, без адреса.
— И что она ответила?
— Ничего. Она прислала в ответ счет за коммунальные услуги.
Артем рассмеялся — легко и искренне. Он больше не чувствовал боли. Мать осталась в прошлом, как персонаж старой пьесы, которую он когда-то посмотрел и забыл. Он посмотрел на своего маленького сына и пообещал себе: этот ребенок никогда не узнает, что такое «любовь как долг». Он будет знать только любовь как свободу.
Над Балтикой вставало солнце, окрашивая волны в золотой цвет. Жизнь продолжалась — тихая, настоящая и только их.
