— Это… что это? — он даже не смотрел на меня. Смотрел сквозь. Сквозь увеличительное стекло, сквозь мою старую куртку, сквозь всю мою никчемную, как ему казалось, жизнь. — Каракули какие-то. Мазня. Я понимаю, бедность, нужда… Но зачем предлагать ЭТО мне?
Антиквар, черт бы его подрал. Сидел в своем кресле из крокодиловой кожи и морщился, будто у него внезапно разболелся зуб. А я? Я просто стояла и глотала слезы. Запах скипидара от холста, который я бережно несла через весь город, вдруг показался мне запахом позора. Отец ведь не был художником. Маляр. Обычный маляр. Заборы, подъезды, гаражи… А когда заболел — начал ЭТО.
Я тогда не знала. Не понимала, что держу в руках. Что эти «каракули» скоро заставят этого индюка побледнеть и выронить свою драгоценную лупу. Что моя фамилия перестанет быть клеймом нищеты. Но пока… пока я просто хотела есть. И молчала. Вы когда-нибудь чувствовали, как ваша фамилия превращается в плевок? В лицо. При всех.
Первый месяц после того визита был адом. Счета копились на кухонном столе, как грязный снег в марте — тяжелые, серые, неизбежные. Я ходила по галереям. Везде одно и то же. Вежливые улыбки, пустые глаза, от которых веяло холодом. «Мы вам перезвоним, деточка». Да, конечно. Перезвоните. Обязательно.
Но внутри что-то щелкнуло. Знаете, злость — великая вещь. Она греет лучше любого обогревателя, когда в квартире отключили газ за неуплату. Я начала изучать. Скипидар, грунт, виды подрамников, техника импасто… Читала ночами в библиотеке, пока буквы не начинали плясать перед глазами. (Честное слово, я за месяц узнала об искусстве больше, чем за всю жизнь).
К месяцу второму я была на грани. Хотела всё бросить. Сжечь эти холсты к чертям, чтобы хоть согреться. Но тут я нашла Его. Старика в полуподвальной лавке на окраине, где пахло пылью, старой бумагой и вечностью. Он не морщился. Он долго молчал. Тикали настенные часы-скелетоны: тик-так, тик-так… Скрипнула тяжелая дверь. Он взял холст, тот самый, со следом от чая в углу, и замер.
— Девочка, — сказал он шепотом, и его голос дрогнул. — Ты хоть понимаешь, КТО это писал?
Я затряслась. Не от сквозняка. От предчувствия. Мы начали работать. Тайком. Я училась говорить их языком, этим их «высоким штилем». Перестала быть просто дочкой маляра с вечно грязными ногтями. Я стала… Хранителем. И вот тогда началось самое интересное. Слухи пошли. Понимаешь? Рынок искусства — это ведь большая коммунальная квартира. Все всё знают. И тот, первый антиквар, тоже услышал. Услышал о «невероятной находке» и «новом слове в экспрессионизме».
День аукциона. Воздух в зале был густым, хоть топором руби. Я видела его в толпе. Тот самый. В том же лощеном костюме, но лицо… о, это лицо. Оно было серым. Он метался взглядом по залу, пока не наткнулся на лот номер восемь. Отцовская работа. Тот самый холст. Шершавый, негрунтованный, живой.
— Не может быть, — прошептал он, когда начались торги.
Я стояла в тени колонны. Новое платье, спина прямая, в руках — бокал ледяного шампанского. Руки не дрожали.
Наконец-то не дрожали! Цифры на табло сменялись с бешеной скоростью. Пятьдесят тысяч. Сто. Двести…
Когда молоток ударил в третий раз, сумма заставила зал на мгновение замолчать, а потом взорваться аплодисментами. Антиквар медленно обернулся. Он увидел меня. Его рот открылся, как у рыбы, выброшенной на берег. Руки, те самые холеные руки, которыми он брезгливо отодвигал холст три месяца назад, мелко и противно задрожали. Он узнал и картину, и меня.
— Вы… вы же та женщина… из подворотни… — он заикался, теряя весь свой лоск.
— Дочь маляра? — я улыбнулась. Холодно. Так, как он улыбался мне тогда, глядя через лупу. — Да. А это — те самые «каракули». Те самые, которые вы назвали мазней.
Его лицо побелело. Прям-вот-так, в одну секунду, стало цвета дешевого мела. Он понял. Понял, что профукал состояние. Что выставил за дверь женщину, которая теперь владеет его репутацией. Его глаза бегали, он пытался что-то сказать, но из горла вылетал только хрип. Он выглядел жалким. По-настоящему жалким.
После аукциона он пытался подойти. Лебезил. Предлагал «выгодное сотрудничество» и «эксклюзивное представительство». Смешно. Даже противно.
— Знаете, господин антиквар, — сказала я, глядя ему прямо в зрачки, в которых плескался страх. — Моя фамилия теперь стоит дороже вашего кресла из крокодиловой кожи. И всей вашей лавки вместе с содержимым.
Я не чувствовала триумфа в обычном смысле. Только покой. Твердый, как гранит. Я забрала все оставшиеся работы отца из той старой, продуваемой ветрами квартиры. Теперь они в безопасности. В музеях. В частных коллекциях людей, у которых есть сердце и вкус, а не только лупа и жадность в кармане.
А что же наш герой? Он разорился. Ну, почти. Оказалось, что репутация в мире искусства — штука хрупкая, как старый пергамент. Стоит один раз так крупно и публично ошибиться, признать «шедевр века» мусором — и от тебя отворачиваются все серьезные игроки. Теперь он работает консультантом в дешевой лавке на окраине, оценивает старые самовары и советские значки. Иногда я проезжаю мимо на своем авто. Он всегда опускает глаза. Теперь молчит уже он.
Я НЕ ПРОСТО ВЫИГРАЛА. Я СТАЛА ИХ КОРОЛЕВОЙ.
Каждое утро я захожу в свою галерею. Здесь пахнет так же — скипидаром, старой бумагой и свежим кофе. Но теперь для меня это запах абсолютной победы. Моей победы. И папиной. Знаете, я часто смотрю на тот самый первый холст с пятном от чая. Он висит в моем кабинете. Не продается. Ни за какие деньги. Это мое напоминание. О том, что нельзя позволять случайным людям в дорогих креслах решать, чего ты стоишь.
Через пять лет я открыла фонд поддержки для таких, как мой отец. Самородков, у которых нет дипломов, но есть душа. Моя дочь теперь помогает мне с каталогами. Жизнь сложилась… правильно. Справедливо. Тот антиквар? Недавно видела его некролог в местной газете. Тихая смерть забытого человека. Печально? Наверное. Но такова цена слепоты.
Вы когда-нибудь задумывались, сколько сокровищ мы выбрасываем на помойку только потому, что какой-то «эксперт» назвал их мусором?
Сколько талантов гниет в безвестности, потому что у них не хватило злости продержаться лишний месяц? Я смогла. Я выгрызла это право — носить свою фамилию с гордостью. И если кто-то скажет вам, что вы — никто, а ваши труды — мазня… Посмотрите им в глаза. Помолчите. Ваше время придет. Обязательно придет.
А теперь скажите мне честно… Что в вашем старом шкафу или на пыльном чердаке ждет своего часа? Вы ведь знаете, что там что-то есть. Что-то, что может изменить всё. Так чего вы ждете? Пора открывать двери.
Вы когда-нибудь чувствовали, как ваша фамилия… превращается в клеймо? Он еще не знал, как меня зовут. Но это было делом пары минут. Минут, после которых он… изменился. Антиквар, черт бы его подрал. Смотрел сверху вниз. Всегда. Даже сидя в своем кресле из крокодиловой кожи.
— Это… что это? – сморщился он, разглядывая отцовскую работу через увеличительное стекло. – Каракули какие-то. Я понимаю, бедность, нужда… Вот что я хочу сказать... Но зачем предлагать ЭТО мне?
Я молчала. Что я могла сказать? Сама так думала. Честно. Всегда. Отец… Он ведь никогда не был художником. Маляром скорее. Заборы красил. Да подъезды. А потом… заболел. И начал вот это.
Мазня. Каракули. Как сказал этот… эстет. Внутри все сжалось. От его сытой ухмылки. От запаха скипидара, въевшегося в холст. От моей собственной беспомощности. Я ведь даже не знаю, сколько это может стоить. Хотя бы примерно. А счета… Они не ждут. Им плевать, что я потеряла работу. Что осталась одна. С этими… отцовскими "шедеврами".
Холодок по спине. Тошнота подкатывает. Дура. Дура, что притащила это сюда. Надо было сразу на помойку. Как мать и говорила. Сколько раз она повторяла: "Выбрось эту дрянь!"
– Мусор! – процедил сквозь зубы. – И не смейте больше мне предлагать подобное. Вы, Голубева… Вы же вроде приличная женщина.
Голубева. Клеймо. Прямо на лбу. Голубевы – это нищета. Голубевы – это позор. Голубевы – это…
Хватит. Поднимаю голову. Смотрю ему в глаза. Прямо. Без страха. Без стыда. Только холод. Ледяной. Забираю холст. Отряхиваю пыль. Медленно. Аккуратно.
– Знаете, что, – Я вам его не продам. Ни-ког-да.
Выхожу. Скрипит дверь. Тяжелая. Как и все здесь. Давящая. И решаю. Решаю, что больше никогда. Никогда не позволю никому унижать мою семью. Моего отца. Меня. Я сделаю так, что этот… антиквар… будет стоять передо мной на коленях. Умолять. Купить хоть что-то. С фамилией "Голубева".
Домой. Срочно домой. Нужен телефон. Нужен интернет. И… Нужно вспомнить все, чему учил отец. Не малярному делу. Нет. Другому.
И тут… звонок. Незнакомый номер. Беру трубку.
– Марина? Это Павел. Я по поводу… Она… особенная.
— Марина, вы дома? Срочно включите телевизор! Первый канал! – голос подруги в ветру. Я, конечно, никуда не побежала. Какой телевизор в половине первого ночи? Да и с чего вдруг? Наверняка, какая-то ерунда. Но что-то в её голосе меня зацепило. Тревога.
Холодная такая, как будто по спине провели кубиком льда. Включаю. Перематываю на первый канал. И тут… документальный фильм. Про первого президента нашей страны. Ну и что? Политику я не люблю. Да и вообще, устала. Хочу спать.
Но. Кабинет. Исторический. Стены, увешанные портретами. И… на заднем плане. За спиной у ведущего. Она. Моя картина. Папина картина. Та самая, которую этот… антиквар… швырнул мне под ноги. «Мусор!» — помню, как сейчас. А ведь он, гад, даже не посмотрел на неё толком. Трещина на его очках. Скипидаром от него несло.
И вот, пожалуйста. Она висит. В кабинете первого лица. Как? Каким образом? Я же помню, как отец её писал. Месяцами. В нашей коммуналке. Вонь скипидара въелась вот в стены. Мать ругалась: «Опять ты за своё! Лучше бы нормальную работу нашёл!» А он… Молчал. И продолжал рисовать. Каждое утро. В шесть утра. Пока все спали. Он говорил: «Марина, это не просто мазня. Это… моя душа». А я смеялась: «Пап, какая душа? Кому это нужно?»
А теперь… Она там. На стене. В самом важном кабинете. Но почему? Почему именно она? Что в ней такого особенного? И тут… Меня как током ударило. Пятно. На углу холста. От чая. Мать вечно ставила свою кружку прямо на картину отца. И он злился. Но молчал.
Это же… знак. Это не просто пятно. Это… каракули. Да, да, точно! Отец всегда говорил, что в них зашифровано послание. Кому? Зачем? Я никогда не понимала. Думала, он бредит. А сейчас…
Встаю. Подхожу к окну. Смотрю на ночной город. Холодно. И страшно. Я должна узнать. Я обязана узнать, как работа «неудачника» попала в высшие эшелоны власти. И что это за послание. Что отец хотел сказать? Завтра же.
Завтра я найду этого антиквара. Пусть расскажет. Всё. До последней буквы.
И тут… Звонок в дверь. Поздний. Нервный. Смотрю в глазок. И замираю. На пороге… Она. Моя свекровь. С каким-то… странным блеском в глазах.
– Марина, открой, – доносится из-за двери. – Нам нужно поговорить.
Что ей нужно в такой час? И почему она такая… взволнованная? Обычно от нее веет ледяным спокойствием, как от айсберга. А тут… Даже через дверь чувствую – что-то не так.
– Сейчас, – бросаю через плечо, хотя понимаю, что она прекрасно слышит. – Секунду. Иду открывать.
В голове – пустота. Пытаюсь сообразить, что могло случиться. Неужели… опять деньги? Или мой муж что-то натворил? В последнее время от него одни проблемы.
Открываю дверь. Свекровь, как всегда. Дорогой костюм, укладка волосок к волоску. Только вот глаза… Бегают. И губы подрагивают. Не её это.
– Можно войти? – спрашивает она, стараясь казаться уверенной.
– Да, конечно. Что-то случилось?
Она проходит в квартиру, оглядывается. Замечаю, как ее взгляд цепляется за картину отца. Ту самую. Ухмыляется.
– Знаешь, Марина, я всегда считала твоего отца… э… немного странным.
– В каком смысле? – спрашиваю, хотя уже догадываюсь.
– Ну… художник.
– Поэзия. Все эти его… мечты. Кому это нужно? – ее голос полон презрения.
И тут меня как током. Она стоит прямо перед картиной. Перед холстом, который отец дорисовывал в тот день… День нашей ссоры. Стоит мне закрыть глаза, и я снова там. Слышу свой голос, кричащий, что он тратит жизнь на чепуху. Вижу его лицо – молчаливое, осунувшееся. И вот она. Сейчас. Говорит то же самое.
– А теперь… Она там. На стене. В самом центре власти. – она обводит рукой комнату. – Но почему? Почему именно она? Что в ней особенного?
Пятно. На углу холста. От чая. Мать вечно ставила свою кружку прямо на картины отца, и он злился. Но молчал. Это же… Знак. Это не просто пятно. Это… Каракули. Отец всегда говорил, что в них зашифровано послание. Кому? Зачем? Я никогда не понимала. Думала, он бредит. А сейчас…
Встаю. Подхожу к окну. Смотрю на ночной город. Холодно. И страшно. Я должна узнать. Я обязана узнать, как работа «неудачника» попала в высшие эшелоны власти. И что это за послание. Что отец хотел сказать?
– Марина, – свекровь подходит ближе. Ее голос становится мягче, почти вкрадчивым. – Я хочу тебе помочь.
Помочь? Ей? Да быть того не может! Что ей нужно?
– Не понимаю, – говорю, стараясь не выдать своего волнения.
– Я знаю, что тебе тяжело. Муж… бизнес… все это давит на тебя. Я могу помочь.
Каким образом?
– Просто доверься мне. И забудь про эту… картину.
Забыть? Никогда.
– Марина, – повторяет она, – это в твоих же интересах. Подумай о детях.
Дети… Вот оно что. Она давит на самое больное. Смотрю ей в глаза. Ледяные, расчетливые. И вдруг понимаю.
Легко ли быть дичью, когда на кону миллионы?
Антиквар узнает о ценности картины и начинает преследовать Марину с «выгодным» предложением. Я помню этот момент так, будто он был вчера.
Соблазн взять деньги и закрыть все проблемы против желания восстановить справедливость. Это чувство не покидало меня долгое время.
Она видит, как антиквар дрожит от жадности, и понимает: он знал всё с самого начала. В тот день всё изменилось.
На что она пойдет, чтобы наказать его за ложь?
Сколько стоит прощение?
Публичная экспертиза в присутствии прессы и представителей музея. Я помню этот момент так, будто он был вчера.
Страх, что она ошиблась, и это просто похожий рисунок. Это чувство не покидало меня долгое время.
Эксперт находит на обороте скрытую подпись и личное посвящение президента. В тот день всё изменилось.
Какое лицо будет у Игоря Борисовича, когда он поймет, что упустил?
Неужели я должна была молчать? Пять лет. Пять лет я молчала, пока он, Игорь Борисович, этот… антиквар с глазами рыбы, пытался. Пытался выкупить у меня фамильное полотно, шедевр отца, за сущие копейки. За запах старой бумаги и скипидара.
Я помню, как он сидел в своем кабинете, обитом тусклым бархатом, очки сползли на кончик носа, а на столе – пятно от пролитого чая, такое же грязное, как его сделка.
Он говорил: "Марина Сергеевна, это же просто рисунок. Подарок отца. Что тут такого? Музей его не возьмет, ну и вы можете неплохо заработать". Внутри всё сжималось от этой его сытой ухмылки. Он предлагал мне два миллиона. Два миллиона за картину, которую отец писал три года. За картину, в которую он вложил всю свою душу, всю свою жизнь.
Экспертиза, которую я провела тайно, стоила мне месячной зарплаты. Я ждала ее, сжимая в руке шершавый, негрунтованный холст, и каждый скрип тяжелой двери, каждый шорох листьев за окном казался мне предвестием чего-то ужасного. Страх, что она ошиблась, и это просто похожий рисунок, не покидал меня. Что отец оставил мне лишь жалкую подделку, а я, наивная дура, поверила антиквару.
И вот он, Игорь Борисович, сидит напротив, его пухлые пальцы. "Да ладно, Марина Сергеевна, давайте не будем усложнять. Примите мои искренние соболезнования и эти деньги. Не каждый день отец дарит такие подарки, правда?" Его голос был вкрадчивым, как змея.
Но я помнила. Помнила, как отец, склонившись над мольбертом, говорил: "Этот рисунок, Марин, он особенный. Он – мой самый главный секрет". Стоит мне закрыть глаза, и я снова там, в его мастерской, где пахло скипидаром и пылью, где на стенах висели незаконченные полотна. Я видела, как он тщательно выводил каждую линию, как что-то бормотал себе под нос. Он всегда говорил, что искусство – это... А этот Игорь Борисович… он пах деньгами. Застарелыми, затхлыми деньгами.
Я смотрела на него, на его пухлые пальцы, на потертую кожу дорогого кресла под моими руками. Это было что-то другое. Не злость. Нет. Облегчение. Словно я сбросила с себя тяжелый груз. Груз вины. Груз долга.
Я взяла папку с результатами экспертизы. "Игорь Борисович," – начала я, и мой голос дрогнул, но не от страха, а от предвкушения. "Вы были так любезны предложить мне два миллиона. Это очень щедро". Он кивнул, его глаза блеснули за трещиной на очках. "Но знаете, отец оставил мне не просто подарок. Он оставил мне… послание."
Я раскрыла папку. "Оказалось, на обороте картины есть скрытая подпись. И личное посвящение. От президента страны. В день его инаугурации." Я видела, сначала удивление. Потом – неверие. И, наконец, чистый, незамутненный ужас. Его глаза, обычно пустые, стали похожи на глаза загнанного зверя.
"Президента…?" – прошептал он.
"Да," – я улыбнулась. "И знаете, что самое интересное? Этот рисунок теперь – государственная собственность. А ваш антикварный бизнес, Игорь Борисович… он, кажется, не так уж особенно, когда это касается такого… посвящения."
Он смотрел на меня. Молчал. Тиканье настенных часов-скелетонов казалось оглушительным. Я встала. "Мне пора."
У меня — вот что я хочу сказать… еще столько дел. Например, договориться с музеем о выставке. И, возможно, — вот что я хочу сказать… о вашей проверке старой бумаги.
Я вышла, оставив его одного в тишине, наполненной запахом пыли. Я не чувствовала триумфа. Я чувствовала пустоту, которая была лучше любой ненависти.
По пути домой я остановилась у магазина. Купила самую простую, самую дешевую раму. Вернулась в свою маленькую квартиру, где пахло только кофе и пылью. И повесила на стену просто копию. Но теперь я видела в ней шедевр. Шедевр отца. И свой собственный.
А потом… но вот потом раздался звонок. Незнакомый номер. Я взяла трубку. "Марина Сергеевна? Это Игорь Борисович. У меня есть предложение, ну..."
— Два миллиона, Марина Сергеевна. И то, только из уважения к памяти вашего батюшки, — он произнес это, даже не моргнув своими выпуклыми, как у дохлого карпа, глазами.
Пять лет. Пять лет этот человек, Игорь Борисович, именитый антиквар в роговых очках, окучивал меня, как старую грядку. Он приходил, пил мой дешевый чай, морщился от запаха скипидара в папиной мастерской и вкрадчиво объяснял, что «вот этот набросок» — всего лишь семейная ценность, не имеющая рыночного веса. Я смотрела на пятно от чая на его столе — грязное, бурое, точь-в-точь как его душа — и чувствовала, как внутри закипает холодная, злая решимость. Он думал, что я — отчаявшаяся вдова, которая сдастся под весом долгов. Он ошибался. Я не собиралась продавать душу отца за цену подержанного корейского авто.
Первый месяц после того разговора я жила на одних макаронах и чае без сахара. Экономила на всём. Нужно было триста тысяч на независимую экспертизу, а у меня в кошельке гулял ветер. Но я знала: если я сейчас сломаюсь, Игорь Борисович заберет «Осенний ветер» и выставит его на Сотбис за миллионы.
К третьему месяцу я начала продавать мебель. Сначала ушел старый гарнитур, потом — библиотека. Соседи шептались: «Маринка-то совсем с катушек съехала, из дома всё выносит». А я ждала.
Я нашла человека — старого реставратора из Питера, который помнил моего отца еще молодым. Когда он приехал, его руки дрожали. Он долго разглядывал шершавый, негрунтованный холст через лупу, вдыхал запах старого масла и молчал. А потом посмотрел на меня так, будто увидел привидение.
— Марина, — прошептал он, — вы хоть понимаете, что это? Это не просто картина. Это его манифест.
В тот день я поняла: игра началась. Я тайно перевезла полотно в сейф, а сама продолжала играть роль жертвы. Я звонила Игорю Борисовичу, плакала в трубку, говорила, что мне нечем платить за свет. Я чувствовала, как он там, на другом конце провода, довольно потирает свои пухлые ладошки. Он ждал моего окончательного падения.
Наступил день «Х». Кабинет антиквара встретил меня запахом дорогого табака и холодом кожаных кресел. Игорь Борисович сидел, развалившись, его очки сползли на кончик носа. На столе лежали бумаги и пачка купюр — та самая унизительная сумма.
— Ну что, Марина Сергеевна? Созрели? — его ухмылка была сытой и ленивой.
— Пора отпустить прошлое. Два миллиона, и вы свободны от долгов.
Я медленно достала из сумки синюю папку. Положила её прямо поверх его грязного чайного пятна.
— Вы правы, Игорь Борисович. Свобода стоит дорого. Но не два миллиона.
Он небрежно открыл папку. Я наблюдала за его лицом. Это было лучшее кино в моей жизни. Сначала — скука. Потом — недоумение. А затем… его лицо стало белеть, приобретая оттенок мокрой извести. Руки, те самые холеные руки, задрожали так, что лист экспертизы громко зашуршал.
— Это… это откуда? — прохрипел он. Глаза-рыбы стали совсем круглыми, он ловил ртом воздух, как выброшенный на берег лещ. — Экспертиза Третьяковки? Десять миллионов долларов? Но это невозможно! Это же просто набросок!
Я встала. Спокойно, без лишней суеты. Внутри было пусто и чисто, как в мастерской после уборки.
— Это шедевр моего отца, — чеканя каждое слово, произнесла я. — А вы — обычный барыга, который пять лет пытался обворовать женщину, доверившуюся вам. Вы знали цену с самого начала, не так ли?
Он попытался что-то сказать, вскочил, опрокинув чашку. Остатки остывшего эрл-грея потекли по его дорогому столу, заливая договор купли-продажи. Он смотрел на меня с ужасом, понимая, что его репутация, его тщательно выстроенный мир «честного эксперта» только что превратился в труху.
Я вышла из кабинета, не оглядываясь. Скрип тяжелой дубовой двери за моей спиной прозвучал как финальный аккорд. Я не просто сохранила картину. Я сохранила себя.
Прошло восемь месяцев. Знаете, где я сейчас? Я сижу в том самом кабинете. Да-да, в этом самом кресле, которое раньше казалось мне таким холодным и чужим. Теперь здесь пахнет не табаком, а свежими цветами и хорошим парфюмом. Когда история о попытке обмана вскрылась в узких кругах — а я позаботилась, чтобы она вскрылась — Игорь Борисович потерял всё. Инвесторы отвернулись, клиенты разбежались. Он был вынужден продать галерею за долги. Угадайте, кто стал покупателем через подставной фонд?
Вчера он звонил мне. Просился на работу. Представляете? Этот великий «антиквар» готов пыль протирать с рам, лишь бы иметь доступ к миру искусства, из которого его вышвырнули с позором. Я взяла его. На полставки. Пусть чистит подвалы — там как раз скопилось много старого хлама, такого же грязного, как его совесть.
Я смотрю на «Осенний ветер», который теперь видит весь мир в главном зале моей галереи. Каждое утро я касаюсь кончиками пальцев шершавого холста и шепчу: «Спасибо, папа». Я больше не боюсь нищеты, не боюсь тишины. Я сама создаю свои правила.
Я НЕ ПРОСТО ВЫИГРАЛА. Я СТАЛА ИХ КОРОЛЕВОЙ.
Справедливость — это не то, что случается само собой. Это то, что ты берешь своими руками, когда другие ждут твоей капитуляции. Теперь в моем кабинете нет пятен от чая. Здесь только блеск победы и чистое небо за окном. Моя жизнь наконец-то принадлежит мне — целиком и полностью, до последнего мазка.
А вы бы нашли в себе силы пять лет молчать, чтобы нанести один, но смертельный удар?
