— Всё, мам. Мой лимит исчерпан. — Садовые перчатки шлепнулись на облупившуюся краску скамьи. Света распрямилась, до хруста потягиваясь всем телом. — Сама здесь копайся. Я не собираюсь гробить молодость в этой глуши. Спасибо за «свежий воздух», по горло сыта!
Нина Ивановна замерла. В узловатых пальцах она сжимала пучок моркови, с которой сыпалась влажная черная земля. Она смотрела на дочь исподлобья, пытаясь скрыть, как предательски дрожат колени.
— Дочка, уговор же был… Хоть урожай собрать помоги. Видишь же, я не двужильная, не тяну одна…
— Уговор? А я не нанималась в крепостные! — голос Светы звенел, отскакивая от заборов. — У меня, между прочим, свои планы есть. Двадцать девять лет, а я тут с тяпкой, как проклятая. Тебе, может, и нормально, а мне жить хочется!
В боку у Нины кольнуло — привычно, остро. Она лишь крепче сжала ботву.
— Уезжаю я. В город. Меня там ждут. Работа есть, и мужчина есть. Адекватный, понимаешь? Не зудит над ухом, не поучает. — Света выдохнула, но взгляд остался колючим. — Хватит. Нравится тебе навоз месить — меси. Куры твои, грядки твои. А с меня довольно. Ноги моей здесь больше не будет.
— Светочка… — Нина сделала неловкий шаг вперед, но дочь уже гремела засовом калитки. — Неужели вот так? Сгоряча, не подумав…
— Я всё давно обдумала, — отрезала она, даже не обернувшись. — Мы с тобой на разных языках говорим. Всё, бывай.
Она вышла за ворота, чеканя шаг. За ней потянулся шлейф дорожной пыли, да старый пес Бобик, не понимая, что происходит, жалобно тявкнул ей в спину. У перекрестка уже урчал мотор — кто-то из знакомых поджидал, чтобы отвезти на станцию. Нина Ивановна так и осталась стоять посреди двора со своей морковью, глядя, как оседает пыль. Потом, словно очнувшись, тяжело вздохнула, подхватила ведро и побрела в дом.
На крыльце силы кончились. Опустилась на табурет, скомкала край передника, вытирая сухой лоб. Слёз не было. Была оглушающая тишина.
«Ну вот и всё. Улетела. Теперь хоть тихо будет. Ни ругани, ни упрёков. Пустота».
Жалеть себя она запретила. Внутри разлилось странное спокойствие — конец мучениям.
Потянулись дни, похожие один на другой. Телефон молчал. Нина Ивановна знала: звонка не будет. Лето угасало, небо всё чаще наливалось свинцом, вечера пахли сыростью и близкой осенью. Ночами дом наполнялся скрипами, а Бобик перебрался спать на коврик у хозяйской кровати — тосковал, звериным чутьем улавливая беду.
Утро начиналось одинаково: крепкий чай, два куска рафинада, хлеб. Иногда варила яйца, иногда кашу. И сразу — в огород, до темноты. Она работала молча, остервенело, будто борьба с сорняками была единственным способом доказать, что она ещё жива. Раньше напевала за работой, теперь — как отрезало.
Люди за забором шептались: откуда силы берутся?
А она знала правду: остановишься — рассыплешься. Движение — единственный клей.
— Сама решила, сама ушла, — шептала она, разминая затекшую спину. — Никто не гнал, никто не держал. Взрослая…
Но мысли всё равно крутились вокруг дочери.
«Вернётся ли? Вряд ли. Там огни, там любовь, там жизнь кипит. Зачем ей старая мать с её огородом?»
Гордость не давала набрать номер первой. Или обида. А может, всё вместе сплелось в тугой узел.
В один из душных полдней, когда солнце стояло в зените, калитка скрипнула. Пришла Валентина Семёновна, соседка. Как всегда, при параде — чистый фартук, в руках узелок.
— Привет труженицам! — Валентина по-хозяйски расположилась на лавке, развязывая платок. — Угощайся. Варенье сварила, огурчиков вот прихватила. Куда мне одной столько? А тебе в радость будет.
Нина вымученно улыбнулась, присаживаясь рядом.
— Спасибо, Валя. Яблочное? Душистое какое…
— Антоновка, своя! — похвалилась соседка. — Моя Оленька как узнала, что я приболела, тут же примчалась. Лекарств навезла, доктора платного вызвала. Золото, а не девка. — Она отпила воды из принесенной с собой бутылки и прищурилась: — А твоя-то где? Люди болтают, укатила?
Нина кивнула. Словно тяжелый камень с души сдвинула.
— Уехала. Сказала — насовсем.
— Ох уж эта молодёжь, — Валентина картинно всплеснула руками. — Ни стыда, ни совести. Моя бы так никогда не поступила. Она за мной как за малым дитём ходит… А тебе каково? Здоровье-то не казённое, всё на себе тащить.
— Да справляюсь потихоньку, — Нина постаралась, чтобы голос звучал ровно. — Огород лечит. Пока руки заняты, дурные мысли в голову не лезут.
— Ну, скажешь тоже! Слушай, давай подсоблю? В четыре руки живо управимся. Да и поболтаем.
Они взялись за прополку. Валентина ловко орудовала тяпкой, не закрывая рта ни на минуту, Нина больше слушала, изредка поддакивая. Спустя пару часов устроили перекур у летней кухни, разлили чай, открыли банку с вареньем.
— Кстати, о делах, — начала Валентина, обмахиваясь краем косынки. — У меня к тебе разговор деликатный. Олег, ну тот, вдовец с верхней улицы, тобой интересовался. Мужик он справный, рукастый. Говорит: «Тяжко, поди, Нине одной. Может, помощь мужская нужна?». Я ему говорю: «Сам подойди да предложи». Ты присмотрись, а? Глядишь, и жизнь наладится. А там и Светка твоя, как увидит, что мать не одинокая старуха, а при мужике, да счастливая, сама прибежит.
Олег был из тех мужиков, про которых в деревне говорили коротко: «знает всё и про всех». На пенсию он вышел не так давно — до этого мотался по району и городу, то в снабжении, то за рулём, то ещё где подвернётся. Работа была не кабинетная, а живая: склады, дороги, хозяйства, люди. За годы он оброс знакомствами — в соседних деревнях, в райцентре, в городе. Не блатной, не хитрый, но если надо было что-то узнать, найти или договориться — Олег знал, к кому постучаться и кому позвонить.
Нина посмотрела на соседку долгим, отсутствующим взглядом.
— Валя, ну куда мне… Смех один. Не тот возраст, чтоб женихами перебирать. А Света… Если и вернётся, то точно не из-за этого.
— Зря ты так, — покачала головой Валентина. — Не ставь на себе крест. Олег мужик видный, хозяйство крепкое, всегда улыбается. Ты хоть пообщайся.
— Посмотрим… — уклончиво ответила Нина, отводя глаза. Горький комок обиды снова подступил к горлу, мешая дышать.
Валентина ушла, тишина вернулась быстро, плотная и тягучая, как августовский мёд. Вечер уже опускался на сад, запутываясь в ветвях яблонь, когда тишину нарушил осторожный, почти виноватый стук по дереву.
Нина вздрогнула. Одернула кофту и вышла к забору. Там переминался с ноги на ногу Олег. Выбритый, в свежей рубашке, он держал перед собой плетёную корзину, словно щит.
— Вечер добрый, Нина Ивановна. Не прогонишь?
— Здравствуй, Олег. Заходи, раз пришёл.
Он ступил во двор, аккуратно прикрыв за собой калитку. Корзина поставил на садовый стол: десяток крупных яиц и горка румяных яблок.
— Это так… Гостинец. У меня куры разнеслись, девать некуда. — Он помолчал, комкая в руках кепку. — Да и слышал я… про Светлану. Что одна ты теперь. Не дело это.
Нина провела ладонью по шершавым доскам стола, пряча глаза.
— Одна, да. Улетела пташка. А за гостинец спасибо. Только я справляюсь, не переживай.
— Справляешься — это хорошо. Характер у тебя есть. Только зачем надрываться? Я тут, недалеко живу. Если гвоздь забить или траву скосить — ты только маякни. Мне не сложно, а тебе легче.
Чай пили под шелест листвы. Разговор тёк медленно, с долгими паузами, но паузы эти не давили. Олег говорил о простых вещах: как пчёлы к зиме готовятся, как он веранду перестилал. В его присутствии дом казался не таким пустым.
— Крепкая ты женщина, Нина, — сказал он на прощание, поднимаясь. — Но человеку человек нужен. Помни: я рядом. Не стесняйся.
Когда он ушел, Нина долго смотрела на остывающую чашку. Внутри было странное чувство — смесь покоя и тревоги. Словно кто-то подставил плечо, когда она уже готова была упасть.
«А ведь и правда… Зачем я строю из себя железную? Света бросила всё в один миг, а я тут одна воюю…»
Прошло время. Олег слово держал — стал заходить. То забор подправит, то воды натаскает. А однажды, сидя на ступеньках после работы, он вдруг помрачнел.
— Нина, тут такое дело… — начал он, глядя в сторону. — Не хотел расстраивать, но шила в мешке не утаишь. Знакомый мой в город ездил. Видел там Светку твою в ресторане.
Нина замерла, стиснув в руках полотенце.
— И что? Как она?
— Да как… — Олег вздохнул тяжело. — Весёлая она, слишком веселая. Компания там у них шумная, ребята на иномарке, музыка на всю улицу. То с одним ее видят, то с другим... В общем… гуляет девка. Не похоже, что горюет или работу ищет. Ты уж прости, что говорю как есть.
— Света? В компании? — слова падали тяжело, как камни. — Может, ошибся твой знакомый? Или она просто… отвлекается так. Ей же тоже больно после ссоры.
— Добрая ты, Нина. Всё оправдания ищешь. — Олег накрыл её ладонь своей широкой, мозолистой рукой. — Только себя не обманывай. Она взрослая баба, знает, что творит. А ты держись. Перемелется.
— А если она глупостей наделает? — прошептала Нина, чувствуя, как к горлу подкатывает страх. — Если с ребенком в подоле вернется? Или и его бросит потом?
— Не загадывай. Сейчас о себе думай.
С того дня Олег стал почти частью её двора. Взялся перебирать старую баньку, которая уже год грозила рассыпаться. Стучал топором, шутил, и этот живой шум разгонял мертвую тишину дома. Нина смотрела на него, на его уверенные движения, и ловила себя на мысли, что впервые за месяц улыбается.
«С ним спокойно, — думала она, подавая ему инструменты. — Надежно. Не требует ничего, просто делает».
Но тут же, словно ожог, вспыхивала другая мысль:
«А вдруг Света вернётся? Увидит чужого мужика в доме, скажет — мать времени не теряла, замену нашла. Ещё больше возненавидит».
Эта мысль грызла её, не давала покоя.
— Олег, — попросила она как-то вечером, когда сумерки уже скрыли огород. — Дай телефон свой ненадолго. Мой-то сломался, да и денег там нет. Свете наберу. Сердце не на месте.
Он молча протянул кнопочный мобильник. Нина ушла в комнату, подальше от лишних ушей. Пальцы дрожали, пока набивала знакомые цифры.
Гудок. Ещё один. Долгий, бесконечный.
«Ну же, доченька… Возьми. Скажи хоть слово…»
— Алло? — голос в трубке был резким, деловым.
— Светочка! — Нина схватила телефон обеими руками. — Дочка, это мама. Как ты там? Я места себе не нахожу…
На том конце повисла секундная тишина, а потом раздался раздражённый вздох:
— Тьфу ты… А я думала, нотариус звонит, документы готовы. Думала, хоть какая-то польза… А это ты.
Короткие гудки ударили по ушам, как пощёчина. Нина даже не успела вдохнуть воздух, чтобы ответить.
Трубка выскользнула из ослабевших пальцев и глухо стукнулась о половицы. Нина даже не шелохнулась. Она сидела неподвижно, оглушенная, словно от физического удара в самую грудь. Боль была тупой и точной.
Олег, вошедший в комнату, молча поднял аппарат и положил его на стол.
— Ну? — негромко прервал он тишину. — Как она там?
Нина медленно подняла на него пустые глаза.
— Я ей не нужна, Олег. Ей совсем другое от меня требуется.
Той же ночью, когда тени в комнате стали густыми и пугающими, Нина вдруг заговорила. Голос ее звучал надтреснуто, как падающая ограда:
— Сделай так... Если наберет еще раз — скажи, что меня нет. Что я умерла.
Олег оторопел, не веря своим ушам.
— Ты о чем вообще? Что за шутки?
— Никаких шуток, — жестко перебила она. — Если позвонит — ответь: мать скончалась. Всё. Похоронили.
— Нина, ты в своем уме? — он даже подался вперед. — Родная кровь всё-таки, единственная дочь...
— Ты не понимаешь, — в ее голосе прорезалась горькая сталь. — Я извелась, прислушиваясь к каждому шороху у калитки. А ей плевать. Пускай считает, что я в сырой земле. Может, хоть мертвую она меня оценит или задумается о чем-то, кроме себя.
Олег долго вглядывался в ее изможденное лицо. Спорить не стал — лишь тяжело кивнул в знак согласия.
Светлана пропала. Время потекло вязко, словно болотная жижа. Нина по привычке латала старые вещи, пекла хлеб, возилась на грядках. Олег стал ее тенью: молчаливой, надежной, незаменимой. Он чистил водостоки от осеннего мусора, носил тяжелые сумки, выгребал палую листву.
«Пусть верит в мою смерть, — раз за разом повторяла про себя Нина. — Раз живая я для нее — пустое место».
Глядя на Олега, она горько усмехалась: чужой человек оказался ближе и преданнее единственного ребенка.
Наступила осень. Начались перепады давления.
В один из дней мир перед глазами Нины покачнулся, небо перемешалось с забором, а руки стали чужими и ватными. Она едва успела опуститься на скамью, теряя сознание.
Олег едва не поседел от страха. Подхватил ее, потащил в дом, дрожащими руками набирая номер скорой. На улице стеной валил холодный ливень, он метался от кровати к окну, высматривая врачей. Ему и самому было несладко, сердце прихватывало, но он не смел сдаться.
Медики вынесли вердикт: организм выработан до предела. Нервы, сосуды, возраст — всё дало сбой. Оставив гору рецептов, они уехали. Олег тут же сорвался в аптеку и вернулся с полным пакетом.
— Вот, принимай строго по часам, — ворчал он, поправляя ей подушку. — И не вздумай вскакивать. Ты мне живая нужна, слышишь?
Она едва заметно улыбнулась одними губами.
— А Света?.. Были звонки?
Олег на мгновение отвел взгляд.
— Были. Вчера звонила. Кто-то рассказал ей про скорую... Я ответил... как ты велела.
— И что она?
— Ничего. Тишина. Бросила трубку и всё.
Он тяжело опустился на табурет рядом с кроватью.
— Теперь, поди, жди ее на поминки, — хмуро пошутил он, глядя в темнеющее окно.
Нина отвернулась к стене, натягивая одеяло.
— Не надейся. Если и явится, то только чтобы дом переписать. Мертвая я ей еще удобнее, чем живая.
Олег положил руку ей на плечо, и в этом жесте было больше правды, чем во всех словах.
— Ты права. Я это и сам давно понял.
Ту ночь она проспала без сновидений. А Олег так и сидел рядом до рассвета, оберегая ее покой.
Шли недели. Света исчезла окончательно. Ни одного сообщения, ни одного вопроса об обстоятельствах «смерти», ни попытки узнать о месте погребения. Она просто вычеркнула мать из реальности, поверив лжи без тени сомнения.
— Удивительно, — как-то обронил Олег, таская ведра с картошкой. — Хоть бы для приличия спросила, как всё прошло. Ведь человек был... мать всё-таки. Неужели ни капли совести?
Нина не отвечала. Она через силу драила полы, закусив губу от боли в пояснице. Каждое движение давалось ей с трудом, щеки провалились, глаза потухли. Усталость была не в мышцах — она пропитала саму душу.
«Неужели и вправду не проверит? — билась в голове одна и та же мысль. — Неужели я настолько ей безразлична?»
Она подходила к пожелтевшему зеркалу, всматривалась в свое отражение и шептала:
— Вот и итог. Пустой дом, пустая жизнь.
А в это время в городском муравейнике Светлана пыталась заглушить нарастающее беспокойство. Шумные вечеринки, каждый месяц новый кавалер, бесконечные долги и пустая суета больше не приносили радости. Внутри рос ледяной ком:
«Если бы обманули — она бы уже сама позвонила. Значит, правда умерла...»
Она не пошла к юристам. Не стала писать знакомым. Она просто приняла этот факт как свершившийся и выгодный. В ее голове внезапно сложился план.
— Хватит тянуть, — решила она, глядя на свое отражение в витрине. — Нужно ехать. Пока другие лапу не наложили. Я наследница, это мой дом по праву.
Билет был куплен в один конец. Впереди были сутки изнурительного пути: электричка, потом тряска в автобусах, холодные залы ожидания.
— Проклятая дыра, — цедила она сквозь зубы, глядя в замерзшее окно электрички. — Ничего, потерплю. Зато теперь там всё моё. И земля, и хата. Хоть какая-то компенсация за мои страдания.
Глядя в запотевшее стекло на проплывающие мимо безжизненные леса, она размышляла о превратностях судьбы. Внезапный финал материнской жизни не вызвал боли — скорее, странное облегчение. Наконец-то этот дом, вечный повод для ссор и взаимных претензий, принесет хоть какую-то пользу. Больше не нужно выслушивать нравоучения и тонуть в болоте чужих ожиданий.
Светлана пыталась вспомнить о матери хоть что-то теплое, но в голове всплывали лишь запахи курятника, скрип старой мебели, бесконечные грядки и чувство несвободы.
«Всё, теперь я сама себе хозяйка, — твердила она себе. — Продам это наследство, рассчитаюсь с долгами и вычеркну прошлое. Имею полное право».
Старый автобус, лязгая на ухабах, пробивался сквозь метель. Салон пропитался запахом прелой шерсти. Деревня встретила её ледяным безмолвием. Дорогие сапоги мгновенно утонули в грязном снегу, а легкое пальто оказалось бесполезным против колючего ветра. Поселок казался вымершим — лишь редкие струйки дыма из труб напоминали о жизни.
— Ничего не меняется, — процедила она сквозь зубы, направляясь к родному двору.
У калитки она застыла. Тропинка была тщательно расчищена, а в окнах, за тюлевыми шторами, дрожал уютный янтарный свет. Сердце предательски екнуло. Кто посмел занять дом? Ведь мать... её же не стало?
Она сбила налипший снег с подошв, привычным жестом откинула щеколду и шагнула во двор. Воздух здесь казался иным — густым, пахнущим жилым домом и печным теплом. Дверь поддалась легко, без привычного натужного стона.
На кухне, под кругом света от старого абажура, Нина Ивановна спокойно возилась с тестом. На плече — чистое полотенце, взгляд сосредоточен.
Живая.
— Мама?.. — выдохнула Светлана, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
Нина Ивановна не вздрогнула. Она неспешно вытерла ладони о фартук и посмотрела на дочь — прямо и холодно.
— Приехала? Ожидала увидеть пустые стены?
— Мне... мне сказали, что тебя нет... — пролепетала Света, вцепившись в косяк.
— Что я в могиле? — Нина Ивановна горько усмехнулась. — Допустим. Считай, что так и есть.
— Я не понимаю...
— Всё ты понимаешь. За наследством явилась? Зря. Дом мне больше не принадлежит. Я отписала его приюту. А здесь мы с Олегом просто доживаем свой век.
В этот момент из комнаты вышел Олег. Он выглядел здесь удивительно уместно — в домашней одежде, с дымящейся кружкой в руках. Он коротко кивнул гостье, и в этом жесте не было вражды, только ледяное спокойствие людей, принявших окончательное решение.
Вся уверенность Светланы рассыпалась. Ее грандиозные планы на «новую жизнь» в одночасье превратились в постыдный фарс. Она чувствовала себя грабителем, которого поймали на месте преступления.
— Я... — слова застревали в горле.
Мать уже не слушала. Она вернулась к своей работе у плиты, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Света опустилась на табурет, так и не сняв пальто. Она молча наблюдала за ними: как Олег подливает чай, как они обмениваются короткими фразами, понятными только им двоим. В этом доме больше не было места для неё. Она сама выжгла его за собой за эти годы.
Она ушла, не прощаясь.
Прошло несколько лет...
Жизнь в деревне текла своим чередом. Однажды за ужином Олег негромко заметил:
— Видели твою. В соседнем селе, на ферме устроилась. Скотину чистит, навоза не боится.
Нина Ивановна замерла с чашкой в руке.
— Говорят, тихая стала. Не скандалит, не требует ничего. Будто подменили девку.
— Странно, что это с ней? — Нина отвела взгляд.
Олег помолчал, раздумывая.
— Старухе одной там помогает, дрова колет. Люди врать не станут — она действительно другая вернулась. Сама по себе.
Он вздохнул и добавил осторожно:
— Может… и тебе стоит с ней поговорить. Не ради прошлого — ради себя. Если не сейчас, то когда?
Прошло еще пару дней. Нина Ивановна долго смотрела в окно на заснеженный сад и наконец произнесла:
— Ладно. Пускай придет. Поговорим.
Светлана появилась на пороге под вечер. На ней был поношенный пуховик, грубые рабочие сапоги, а в руках — небольшой узелок.
— Мам... — голос её сорвался, в глазах стояла непривычная робость. — Пустишь?
Нина Ивановна долго молчала, вглядываясь в осунувшееся лицо дочери. Потом медленно отступила в сторону, освобождая проход:
— Заходи. Чай как раз поспел.
Светлана примостилась на краю скамьи, боясь пошевелиться. Тишина между ними была плотной, почти осязаемой, но уже не враждебной. Нина Ивановна тоже не спешила нарушать это безмолвие. Так, медленно и осторожно, будто прокладывая тропу через завалы, они начали строить новую жизнь.
Прежние грёзы Светы о столичных огнях, дорогих авто и лёгком успехе рассыпались в прах. Один из «кавалеров» оказался мошенником: красиво говорил, щедро угощал, а сам вешал на неё кредиты — на технику, на машины, на «общие дела».
В итоге оказалось, что он "перекидал" половину города и исчез. Было возбуждено уголовное дело, начались допросы. Светлана металась между статусом свидетеля и соучастницы, каждую ночь засыпая с мыслью, что утром за ней могут прийти. Приставы заблокировали счета, карточки превратились в бесполезный пластик. Телефон разрывался уже не от предложений где-нибудь "затусить", а от требований вернуть деньги и угроз.
Город, который казался местом бескончного праздника, превратился в капкан серьезных проблем.
Оставался один выход — бежать.
Так Светлана, спасаясь от долгов, проверок и собственного страха, вернулась в деревню. Теперь её реальностью стал подъём до рассвета и тяжёлый труд на ферме: чистка стойл, бесконечные вёдра, грозные быки.
Хозяин фермы сразу обозначил условия без сантиментов:
«Таких, как ты, без опыта, — только на самую грязную работу».
Платили гроши — остальное компенсировали едой и койкой в общежитии. Руки трескались, спина горела огнём, а к вечеру Света падала без сил, впервые в жизни понимая цену каждому куску хлеба. Там, среди навоза и ледяного ветра, с неё быстро слезла городская спесь — осталась только усталость и молчаливое принятие.
Вернувшись домой, она сразу взялась за хозяйство. Поначалу работали вдвоем с матерью в полном молчании, позже начали перебрасываться парой слов, а спустя время за вечерним чаем с дымящейся картошкой Света уже вовсю делилась деревенскими новостями.
Олег наблюдал за этим преображением с нескрываемым, хоть и тихим удовольствием.
— Посмотри, как раскрылась, — шепнул он как-то Нине. — Твоя порода. Видно, родная земля наконец-то ее приняла.
Мать лишь прикрывала глаза, но в их уголках теперь таились теплые искорки.
Все прошлые обиды постепенно стерлись. История не просто завершилась — она исцелилась. Жизнь пошла своим чередом, и под одной крышей, вопреки всему, снова зазвучали голоса близких людей.