Доктор Марина, моя психолог с дипломом из дорогого центра, смотрела на меня без тени улыбки. В кабинете пахло лавандой и деньгами.
Я платила за эти сеансы треть своей зарплаты аналитика в скучной конторе.
— Нина, твоя проблема в парализующем страхе выбора, — произнесла она, отодвигая блокнот. — Вечный анализ, поиск подводных камней, проекция прошлых травм на любого нового мужчину. Твой идеал — это тюремщик. Его не существует. Ты сама строишь себе клетку из придирок и страхов.
Я стиснула руки. Внутри всё сжалось в знакомый холодный ком.
Она говорила правду. Три года одиночества после предательства Артёма, который ушёл к лучшей подруге. Десятки свиданий, каждое из которых я разбирала потом по косточкам, находя фатальные изъяны: «смеётся не так», «про маму слишком часто», «в кошельке бардак». Одиночество стало зоной комфорта, но по ночам душила паника: жизнь утекает, а я одна.
— Что же мне делать? — выдохнула я, чувствуя себя беспомощной девочкой.
Доктор Марина наклонилась вперёд, её взгляд стал острым, хирургическим.
— Экстремальная терапия. Прервать порочный круг. Никакого анализа. Никаких списков «за» и «против». Твоё задание: выйди замуж за первого, кого встретишь после этого кабинета. Не буквально, конечно, — она увидела моё остекленевшее лицо. — Но соверши радикальный, иррациональный поступок. Начни отношения с первым же более-менее симпатичным и адекватным мужчиной, который появится на твоём пути. И доведи их до логического конца. До ЗАГСа. Шоковая встряска для психики. Либо ты сломаешься окончательно, либо вырвешься из клетки.
Это была самая безумная идея, которую я когда-либо слышала. И почему-то именно за неё мой измученный мозг ухватился как за спасательный круг.
«За первого встречного». Звучало как приговор и как освобождение.
Первым встречным оказался он. Никита. Через два часа после сеанса, в сквере у метро, куда я зашла в ступоре, пытаясь осмыслить задание. Он сидел на лавочке и кормил воробьёв крошками от булки. Не герой романа. Обычный. Темные курчавые волосы, чуть помятое темно-синее худи, спортивные штаны. Лицо — сосредоточенное, даже доброе.
Он что-то бормотал птицам: «Ну давайте, жадные, всем хватит».
Сердце заколотилось.
Вот он. Первый. Выйди за него. С ума сойти.
Я сделала шаг. Ещё один. Подошла к лавочке и села на другой край, не глядя на него. Краем глаза видела, как он повернул голову.
— Воробьи сегодня голодные, — выдавила я из себя, ненавидя свою неуклюжесть.
— Зима почти, запасаются, — ответил он спокойно. Голос был низким, без подвоха.
Так началось наше знакомство. Абсурд.
Я, Нина, 28 лет, с высшим образованием и тонной неврозов, по указанию психолога завела разговор с незнакомцем в парке. Мы говорили о птицах. О том, как изменился город. О противной слякоти ноября.
Разговор тек сам, без моей привычной внутренней цензуры. Я просто не давала себе думать.
Через полчаса он спросил:
— Извини, что-то я совсем забыл представиться. Никита.
— Нина.
— Нина, — повторил он, и имя в его устах прозвучало как-то свежо. — Не хочешь кофе? Я замёрз уже, честно говоря.
И я сказала «да». Просто «да».
Это было похоже на свободное падение. Я перестала анализировать. Я действовала.
Наше первое свидание в уютной, теплой кофейне на следующий день. Он оказался инженером-проектировщиком в строительной фирме. Разведён, без детей. Говорил спокойно, с легкой иронией над собой. Не сыпал комплиментами, не строил из себя альфа-самца. Он был… настоящим.
И в этом была своя опасность. Мой мозг, лишённый привычной работы по поиску изъянов, начал паниковать по-другому: «А что, если он слишком обычный? А что, если это скучно и навсегда?»
Но я помнила завет доктора Марины: «НИКАКОГО АНАЛИЗА».
Я просто шла вперед. В кино, где мы молча смотрели фильм, и его плечо рядом было приятно теплым. На прогулки, где он, смеясь, рассказывал о провальном проекте, который чуть не отправил его «в те самые края». Он был устойчив, как скала. И в моем мире постоянных мысленных ураганов эта устойчивость казалась то спасением, то подозрительной.
Через месяц, за завтраком в его маленькой, но удивительно аккуратной квартире (он сам делал ремонт!), я, запинаясь, выпалила:
— Никит, а давай… поженимся.
Он поперхнулся кофе. Поставил кружку. Долго смотрел на меня. В его глазах читался не шок, а какая-то глубокая, напряженная работа мысли.
— Это что, предложение? — наконец спросил он, один уголок губ дрогнул.
— Да, — прошептала я, чувствуя, как горит всё лицо. — Я… я знаю, что это безумие. И быстро. Но я не хочу терять время. Я устала его терять.
Он молчал. Вечность. Потом встал, подошёл к окну, посмотрел на серое небо.
— Со мной уже одна женщина поступила иррационально, — тихо сказал он. — Бывшая жена. Ушла к мажору на "Порше", потому что захотела яркой жизни. Сказала, что я — это скучно, как тёплые носки. Я потом два года приходил в себя.
Сердце упало. Вот он, отказ. Справедливый и закономерный.
— Но, — он обернулся, и в его глазах зажегся тот самый огонь, которого я раньше не видела, — но я почему-то тебе верю. Ты не похожа на ту, что гонится за яркой жизнью. Ты похожа на… на потерявшегося человека, который наконец-то решил спросить дорогу. Давай попробуем. Рискнём оба.
Мы расписались через две недели. Без пышной церемонии. Только мы, два свидетеля-коллеги Никиты и печальная девушка-регистратор в обычном районном ЗАГСе.
На мне было простое кремовое платье, он — в своем единственном хорошем костюме. Когда нам вручили свидетельства, у меня не было чувства головокружительного счастья. Была леденящая пустота и вопрос: «Боже, что я наделала?» Я выполнила указание психолога. И теперь мне было невыносимо страшно.
Первые месяцы брака были самой сложной и странной работой в моей жизни.
Мы были чужими людьми, которые делили одну жилплощадь. Его привычка оставлять кружку на столе, а не в раковине, выводила меня из себя. Мой перфекционизм в уборке раздражал его. Мы молча ужинали, смотрели телевизор, спали спиной к спине. Любви не было. Была договорённость, которую я сама же и инициировала.
Иногда ночью я плакала в подушку, чувствуя себя в ловушке собственного сумасшествия. Я звонила психологу и кричала в трубку: «Я несчастна! Это не работает!»
Доктор Марина отвечала спокойно: «Ты выполнила формальное условие. Теперь иди глубже. Перестань играть роль жены. Попробуй стать ею. Найди хоть что-то. Хоть одну точку опоры».
Точка опоры нашлась в беде.
Заболела моя мама, нужно было срочно ехать в другой город. Я металась в панике, собирая вещи. Никита молча отменил свои совещания, купил билеты на самолет не только мне, но и себе.
— Зачем? — спросила я, обессиленная.
— Потому что ты сейчас как стеклянная. Разобьешься по дороге. И потому что теперь это моя мама тоже, — сказал он просто.
Он был там моей скалой. Договаривался с врачами, носил передачи, сидел в больничных коридорах, пока я была с мамой.
Ночью в гостиничном номере, когда я не могла уснуть от тревоги, он не пытался говорить. Он просто держал меня за руку. Крепко. Молча. И в этой немой поддержке было больше тепла, чем во всех словах любви от прошлых парней.
Возвращение было переломным. Я стала замечать его. Не как объект терапии, а как человека.
Как он морщит лоб, когда работает над чертежами. Как нежно возится с кошкой соседки, которую мы иногда кормили. Как он запомнил, что я люблю вишнёвое варенье, и принес баночку от коллеги с дачи. Как однажды, когда я в слезах пришла с работы после выговора начальника, он не стал утешать. Он сказал: «Надень кроссовки». И мы поехали в парк, где встретились, и бежали по аллеям под холодным дождем, пока я не выдохлась и не начала смеяться сквозь слезы.
Любовь пришла не молнией с неба. Она подкрадывалась тихо, как рассвет. Через сотни этих маленьких, непарадных моментов. Через безопасность, которая оказалась не скучной, а невероятно ценной. Через уважение к его границам и тихую радость, когда он эти границы для меня мягко раздвигал.
Но однажды в нашей тихой жизни грянул гром. Это случилось через полгода нашего брака. К нам приехала его мать Анна Викторовна с «инспекцией». Властная, острая на язык женщина, до мозга костей не верившая, что сын после горького опыта мог жениться по любви так быстро. Она чувствовала подвох.
— Нина, милая, а где вы познакомились? — допытывалась она за ужином, щурясь.
— В парке, — честно сказала я.
— В парке? Как интересно. А кто к кому подошел?
Я замялась. Никита положил руку мне на колено под столом.
— Мам, хватит. Я подошёл. Увидел самую красивую девушку на скамейке и не смог удержаться.
Но Анна Викторовна была не из тех, кого легко обмануть. Позже, когда Никита вышел в магазин, она набросилась на меня:
— Я вижу, вы не любите моего сына. Вы какая-то закрытая, холодная. Что вам от него нужно? Квартира? Он небогат. Вы на что-то рассчитываете?
Я смотрела на её взволнованное лицо, на её страх за сына, и злости не было. Была усталость.
— Я не рассчитываю ни на что, Анна Викторовна. Кроме одного. На то, чтобы просыпаться рядом с ним каждое утро. И, кажется, это уже сбывается. А что до любви… она бывает разной. Наша — тихая. Но от этого не менее настоящая.
Она фыркнула, но отступила. А Никита, вернувшись и почувствовав напряжение, просто обнял меня за плечи перед матерью. Жест был простой, но в нём была вся вселенная: «Она — моя. И точка».
Прошло почти два года с того дня в кабинете психолога. Я не заметила, как мы перестали быть чужими. Как его смех стал для меня самым родным звуком. Как его уверенность стала моей опорой, а моя забота — его тихой гаванью.
Сегодня утром я проснулась от того, что он тихо целовал мою щеку.
— Спокойной ночи, — пробормотала я, не открывая глаз.
— Нинуль, уже семь. Пора на работу. И у меня для тебя сюрприз.
Он вёл меня с завязанными глазами на кухню. Когда повязка упала, я увидела на столе две чашки кофе и… скворечник, кривой, немного нелепый, который мы вместе мастерили прошлой весной для нашего парка, но так и не повесили его. А потом и вовсе забыли о нём, убрав в кладовку.
— Я его нашёл, — сказал Никита, и в его глазах светилось что-то очень важное.
— Решил, что пора. Сегодня, после работы, пойдём вешать. На нашу лавочку. А то воробьи без нас совсем обнаглели.
Я смотрела на него, на этого негероичного, самого надежного человека на свете, и чувствовала, как перехватывает дыхание.
Любовь, которая началась как абсурдный эксперимент, пустила корни, проросла сквозь асфальт моих страхов и расцвела тихим, невероятно прочным счастьем.
— Знаешь, — сказала я, и голос дрогнул. — Доктор Марина была права. Это была лучшая терапия в моей жизни.
Он улыбнулся, взял мою руку и прижал её к своей груди, где ровно и спокойно стучало сердце.
— А я вот думаю, что мне просто дико повезло в тот ноябрьский день. Психолог могла и не посоветовать. А ты могла и не послушаться.
Я подошла и обняла его, уткнувшись лицом в его тёплое, знакомое худи. В то самое худи, в котором он был, когда я увидела его впервые.
— Нет, — прошептала я. — Это была не случайность. Это была судьба. Просто ей пришлось проявить себя через безумный совет психолога. А я… я просто была достаточно храбра, чтобы его исполнить. Ради тебя.
Мы повесили скворечник вечером. Криво, но крепко. И сидели на нашей лавочке, держась за руки, пока не стемнело. Больше я к доктору Марине не ходила. Все мои вопросы нашлись здесь, в тёплом сплетении наших пальцев, в этом тихом парке, где началась наша странная, неправильная, единственно верная история. История о том, как выход за «первого встречного» стал лучшим решением в моей жизни.
