Осциллограф — это инструмент, делающий видимым незримое. Он транслирует в область нашего восприятия процессы, которые реально существуют, но лежат за гранью чувств. Электрические колебания в цепи, неосязаемые и скрытые, обретают на его экране форму — становятся четкой, упорядоченной линией, развернутой во времени. Мы видим плавные синусоиды, строгие пилы, ритмичные импульсы. Их язык универсален и подчиняется законам, понятным любому инженеру: здесь шкала откалибрована, напряжение измеряется в вольтах, а время — в секундах.
Абстрактное искусство выполняет сходную, но принципиально иную работу. Оно тоже служит своего рода транслятором, «осциллографом души», стремясь зафиксировать внутренние процессы — движения мысли, вибрации эмоций, колебания душевных состояний. Если бы можно было визуализировать этот сложный ландшафт, он вряд ли предстал бы в виде ясной и предсказуемой синусоиды. Скорее, это был бы хаотичный, но внутренне напряженный узор, в котором, однако, угадываются свой ритм и своя, причудливая структура. Взгляните на полотна Джексона Поллока: это не хаос, это — след, запись внутренней энергии, выплеснутой на холст с определенной частотой и амплитудой.
И в этом — ключевое отличие. Универсальному, откалиброванному прибору противопоставлен уникальный, глубоко личный инструмент. Поллок, Кандинский, Ротко — каждый из них создал свой собственный «осциллограф», с собственной шкалой напряжений и своей скоростью развертки. Их приборы настроены не на внешний объективный мир, а на сокровенные внутренние миры.
Поэтому ценность таких «записей» — не в объективной, поверяемой точности, а в предельной честности «показаний». Эти картины и есть безмолвные, но красноречивые дневники состояний души, где ритм линий и плотность цвета заменяют текст. Сила этих художников — в способности создать уникальный визуальный язык, чтобы запечатлеть тот неуловимый внутренний мир, который невозможно измерить общим для всех прибором.
Автор: Ирина Лямшина