– Мам, ну ты же понимаешь, это идеальный вариант. Мы с Сережей наконец-то отдохнем, в кои-то веки выберемся вдвоем к морю, а дети на свежем воздухе, на витаминах. Ты им супчики, ягодки с куста. Им в городе летом делать нечего, асфальт плавится, пылища. А у тебя – рай. И тебе не скучно, и нам помощь, – дочь говорила быстро, напористо, расхаживая по кухне и даже не глядя на мать, словно вопрос был уже решенным.
Наташа открыла шкафчик, по-хозяйски достала банку с печеньем, налила себе воды. Она вела себя так, как привыкла с детства – в родительском доме всё её, всё для неё. Вот только ей было уже тридцать два года, а Елене Петровне, сидевшей за столом с застывшей чашкой чая в руках, – без малого шестьдесят.
– Наташа, подожди, – тихо, но твердо перебила её Елена Петровна. – Присядь, пожалуйста.
Дочь остановилась, удивленно вскинула брови. В её картине мира сейчас должен был последовать радостный возглас бабушки, счастливой от перспективы нянчить внуков три месяца подряд.
– Что-то не так? У тебя давление? – спросила Наташа, присаживаясь на краешек стула.
– Давление в норме, слава богу. Но с детьми я сидеть не буду. Не всё лето. Максимум – неделю в июле, когда у меня будет перерыв между посадками и заготовками.
В кухне повисла звенящая тишина. Слышно было только, как настенные часы, старые, еще советские, громко отсчитывают секунды: так-тик, так-тик. Наташа смотрела на мать так, будто та вдруг заговорила на китайском языке.
– В смысле – не будешь? – переспросила она, и голос её стал тонким, опасным. – Мам, ты шутишь? Мы уже путевки присмотрели. У нас отпуска согласованы. Сережа на работе договорился. Мы рассчитывали на тебя. Куда нам девать Артема и Лизу? Им семь и пять лет, их одних дома не оставишь!
– Есть городской лагерь. Есть няня. Есть, в конце концов, вторая бабушка, свекровь твоя, – спокойно перечислила Елена Петровна, хотя внутри у неё всё сжалось от привычного страха обидеть дочь. Но в этот раз отступать она не собиралась.
– Свекровь работает! – рявкнула Наташа. – И няня стоит бешеных денег, ты знаешь наши зарплаты. Ипотека, кредит за машину... Мам, ты же на пенсии! Ты целыми днями на даче сидишь. Тебе что, сложно родным внукам тарелку супа налить и присмотреть, чтобы они в колодец не упали?
– Наташа, – Елена Петровна сделала глубокий вдох. – «Тарелка супа» – это три раза в день полноценная готовка на троих, потому что у детей разный вкус, и ты сама привозишь мне список того, что Артем не ест, а на что у Лизы аллергия. «Присмотреть» – это быть в напряжении двадцать четыре часа в сутки. Они активные дети, за ними нужен глаз да глаз. А у меня огород, у меня спина, и я, честно говоря, просто устала. Я вырастила тебя. Я помогала, когда они родились. Но сейчас я хочу пожить для себя. Я хочу летом заниматься розами, читать книги в гамаке, а не бегать с криками «не лезь туда» и не стоять у плиты в жару.
Наташа медленно встала. Её лицо пошло красными пятнами. Обида, копившаяся годами – или выдуманная ею самой, – вдруг прорвала плотину.
– Ах, для себя... – протянула она ядовито. – Ну конечно. Ты всегда жила для себя. Всю жизнь. Я думала, хоть к старости в тебе что-то проснется, какая-то любовь к семье. Но нет.
– Что ты такое говоришь? – Елена Петровна почувствовала, как кольнуло сердце. – Я работала на двух работах, чтобы тебя одеть и выучить! Я ночами не спала...
– Работу свою не приплетай! – перебила дочь, повышая голос до крика. – Да, ты работала. Ты всегда работала! А я росла как трава в поле. Меня из садика забирали последней, я сидела со сторожем и ждала, пока мама соизволит прийти. У всех мамы как мамы, блины пекут, на утренники ходят, а ты? «Наташа, разогрей суп сама», «Наташа, я устала, не трогай меня». Я думала, ты карьеру строишь ради нас, а ты просто от семьи сбегала. Тебе работа была интереснее, чем родная дочь!
Елена Петровна опешила. Слова били наотмашь, несправедливые, злые.
– Это были девяностые, Наташа. Отец ушел, алименты не платил. Если бы я не работала, нам бы есть нечего было. Ты забыла, как я тебе первые джинсы купила? Как на море возила каждый год, сама в штопаных колготках ходила?
– На море! – фыркнула дочь. – В сарай с удобствами на улице. Спасибо, удружила. А теперь, значит, ты устала. Розы у неё. Гамак. А то, что твоя дочь на грани нервного срыва, что мы с мужем света белого не видим, пашем, чтобы твоим же внукам будущее обеспечить – это тебе плевать? Конечно, зачем помогать? Это же напрягаться надо. Проще сидеть на даче и изображать аристократку.
– Я не изображаю, – голос Елены Петровны дрогнул. – Я просто человек, Наташа. Пожилой человек. У меня болят суставы. Шум и беготня меня выматывают. Прошлым летом, когда они были у меня месяц, я потом две недели лежала с давлением. Ты даже не спросила, как я себя чувствую. Ты просто приехала, забрала их и сказала: «Ой, они у тебя похудели, ты их плохо кормила».
– Потому что похудели! – парировала Наташа. – Ты же вечно свои кабачки тушишь, а детям мясо нужно, йогурты нормальные. Ладно, я поняла. Разговора не получится. Ты просто эгоистка, мама. Самая настоящая махровая эгоистка. Тебе плевать на внуков. Ты их не любишь. Если бы любила – радовалась бы каждой минуте с ними. Вон у Ленки мать сама просит: «Привези мне внуков, я скучаю». А ты... «Я хочу для себя». Живи для себя! Только потом не звони и не жалуйся, что стакан воды подать некому. Мы запомним это лето. Очень хорошо запомним.
Наташа схватила свою сумку, резко развернулась и вылетела в прихожую. Грохнула входная дверь так, что посыпалась штукатурка.
Елена Петровна осталась сидеть на кухне. Чай окончательно остыл. Она смотрела в окно, где начинала зеленеть береза, и по щекам её текли слезы. «Эгоистка». Слово жгло, как клеймо. Она вспоминала свою жизнь. Развод, безденежье, вечный бег по кругу: работа-дом-работа. Она действительно мало времени проводила с маленькой Наташей, но разве это был её выбор? Разве ей не хотелось печь пироги и читать сказки? Но нужно было выживать. И вот теперь, когда она, казалось бы, заслужила право на отдых, на покой, её обвиняют в том, что она не хочет снова впрягаться в этот воз.
Вечером позвонил зять, Сергей.
– Елена Петровна, здравствуйте, – голос у него был виноватый. – Вы уж простите Наташку, она погорячилась. Нервы, сами понимаете. Но, может, вы все-таки передумаете? Ну хоть на месяц? Ну правда, девать их некуда. Путевки горят, деньги потеряем.
– Сережа, – устало сказала Елена Петровна. – Я не передумаю. Наташа наговорила мне таких вещей, что... В общем, нет. Решайте вопрос сами. Вы родители. Это ваша ответственность.
– Понятно, – голос зятя похолодел. – Ну, дело ваше. До свидания.
Началась холодная война. Наташа не звонила. Елена Петровна собрала вещи и уехала на дачу в начале мая.
Дача была её спасением. Небольшой, но уютный домик, который она сама подкрашивала и обустраивала. Шесть соток земли, где каждый кустик был посажен её руками. В этом году она решила не сажать картошку – хватит, наелись. Засеяла газон, разбила большие клумбы с пионами и флоксами, купила новую плетеную мебель на веранду.
Первые недели дались тяжело. Тишина, о которой она мечтала, иногда казалась оглушительной. Мысли возвращались к тому разговору. Может, она правда плохая мать? Может, нужно было потерпеть, взять внуков, переступить через себя? Ведь так жили все: её мама, её бабушка. Жертвенность была в крови у поколений советских женщин. «Я – последняя буква в алфавите».
Но потом она выходила в сад, вдыхала аромат цветущей сирени, слушала пение соловьев, и душа успокаивалась. Она просыпалась, когда хотела, а не когда дети начинали прыгать по кровати. Она пила кофе на веранде, читая детектив, и никто не дергал её за рукав: «Баба, включи мультики», «Баба, я хочу пить», «Баба, Артем меня ударил».
В середине июня к ней зашла соседка, Валентина, женщина боевая и шумная. У неё на участке всё лето толклась орава внуков – четверо мал мала меньше.
– Петровна, ты чего такая смурная? – спросила Валентина, опираясь на забор. – И тихо у тебя как в музее. Где твои-то? Не привезли?
– Не привезли, – коротко ответила Елена Петровна, пропалывая морковь. – Поссорились мы. Отказалась я брать их на всё лето.
Валентина округлила глаза.
– Да ты что? И как, выдержала? Моя-то дочка просто привезла, выгрузила у ворот и уехала. Говорит: «Мама, выручай, у нас ремонт». И вот я тут с ними, как белка в колесе. Давление двести, спина не разгибается, грядки заросли – некогда полоть, всё готовлю да стираю. А они же современные, им то не то, это не это. Вай-фай им подавай. Вчера старший мне заявил: «У тебя тут скучно, бабка». Представляешь? Я ему оладьи пеку, а ему скучно.
– Вот поэтому и отказалась, – вздохнула Елена Петровна. – Не хочу, Валя. Хочу просто пожить. Имею я право?
– Имеешь, конечно, – Валентина вдруг грустно улыбнулась. – Завидую я тебе, Петровна. По-доброму завидую. У меня духу не хватает отказать. Боюсь, обидятся, стакан воды не подадут.
– Этим стаканом нас всех пугают, – усмехнулась Елена Петровна. – Только когда придет время пить, может оказаться, что пить-то и не хочется.
Июль прошел в благостной тишине. Елена Петровна загорела, похорошела. Она наконец-то вышила картину бисером, которую начала еще три года назад. Сварила варенье из клубники – для себя, маленькие баночки, с мятой и лимоном. Познакомилась с новым соседом, вдовцом Николаем Ильичом, интеллигентным мужчиной, который помогал ей починить калитку и угощал собственноручно пойманной рыбой.
Она чувствовала, как наполняется силами. Исчезла вечная тревожность, перестал дергаться глаз. Она поняла, что любит своих внуков, но любит их на расстоянии или дозированно. И это не делало её монстром.
От дочери не было ни слуху ни духу. Елена Петровна знала через общих знакомых, что они не поехали на море. Денег на няню и путевки на всю семью не хватило, если учесть, что "бесплатный вариант" с бабушкой отпал. Дети ходили в городской лагерь при школе в июне, а в июле Наташа взяла отпуск за свой счет и сидела с ними в душной квартире.
В начале августа, в субботу, у ворот дачи затормозила знакомая машина. Елена Петровна, сидевшая на веранде с книгой, напряглась. Сердце забилось чаще.
Из машины вышла Наташа. Одна. Она выглядела уставшей, похудевшей, под глазами залегли тени. На ней были старые джинсы и футболка. Никакого лоска, никакой самоуверенности.
Она медленно открыла калитку и прошла по дорожке. Елена Петровна отложила книгу, встала, но навстречу не пошла. Стояла на ступенях, ждала.
– Привет, мам, – тихо сказала Наташа, не поднимая глаз.
– Здравствуй, Наташа.
– Хорошо у тебя тут. Цветы красивые.
– Стараюсь.
Повисла пауза. Наташа переминалась с ноги на ногу, теребила ремешок сумки.
– Мам, я... можно я присяду? Пить очень хочется.
– Проходи, конечно. Чай свежий, с чабрецом.
Они сели за стол на веранде. Елена Петровна налила дочери чаю, подвинула вазочку с тем самым клубничным вареньем. Наташа сделала глоток, зажмурилась.
– Вкусно. Как в детстве.
Она помолчала, потом посмотрела на мать. В глазах стояли слезы.
– Мам, прости меня.
Елена Петровна не ответила, только внимательно смотрела на дочь.
– Я тогда наговорила лишнего. Про то, что ты плохая мать, про джинсы эти дурацкие... Я не со зла. Просто... я так устала, мам. Ты даже не представляешь.
Наташа закрыла лицо руками и заплакала. Глухо, безнадежно.
– Я думала, это так просто – быть с детьми. Я же мать. А оказалось... Этот месяц был адом. Они дерутся, они не слушаются, они требуют внимания каждую секунду. Я не могу ни работать, ни убраться, ни просто в душ сходить. Сережа на работе до ночи, он как будто специально задерживается, чтобы домой не идти. А я одна. Я сорвалась. Я орала на них так, что самой страшно стало. И в этот момент я вспомнила тебя.
Она подняла заплаканное лицо.
– Я вспомнила, как ты приходила с работы, уставшая, с сумками, а я лезла к тебе с какими-то глупостями. И ты не орала. Ты шла готовить, стирать руками, потому что машинки не было. Я поняла, мам. Я поняла, почему ты не хотела брать их на всё лето. Это каторжный труд. А я хотела просто спихнуть их на тебя, чтобы самой жить в свое удовольствие. И еще обвинила тебя в эгоизме.
Елена Петровна протянула руку и накрыла ладонь дочери своей ладонью.
– Ну, вот и поговорили. Поплачь, легче станет.
– Я узнала, сколько стоит няня, – всхлипывала Наташа. – 80 тысяч в месяц за двоих. И это еще дешевая. У нас нет таких денег. Лагерь городской в июле закрылся. Мы не поехали на море, Сережа злится, дети ноют, что хотят купаться... Я плохая мать, да? Я не справляюсь.
– Ты нормальная мать, Наташа. Просто загнанная. Современный мир требует от женщин быть идеальными: и карьера, и дети, и дом, и фитнес. А ресурсов на это не дает. Мы выживали, но у нас не было этого давления «успешного успеха».
– Мам, ты правда имела право отказать. Я сейчас это поняла. Прости меня за те слова про «стакан воды». Я дура была.
– Забыли, – Елена Петровна встала, подошла к дочери и обняла её. Наташа прижалась к ней, как маленькая, уткнулась носом в фартук.
– Знаешь что, – сказала Елена Петровна, гладя дочь по голове. – Август еще целый впереди. Привози их.
Наташа отстранилась, удивленно глядя на мать.
– Ты серьезно? После всего, что я сказала?
– Серьезно. Но на моих условиях. Во-первых, не на месяц, а на две недели. Мне нужно время, чтобы подготовить сад к осени. Во-вторых, ты привезешь продукты по списку, который я дам. Никаких «Артем это не ест». На свежем воздухе будут есть то, что приготовлю. И в-третьих, в следующие выходные ты и Сережа приезжаете и помогаете мне покрасить забор и почистить сарай. Это будет ваша плата за «гостиницу». Идет?
– Идет! – Наташа закивала, улыбаясь сквозь слезы. – Конечно, мам! Сережа приедет, он всё сделает. Он сам уже мечтает сбежать из города хоть на грядки.
– Вот и договорились. А сейчас умойся, и давай я тебя покормлю. Я оладьи из кабачков сделала, твои любимые.
В следующие выходные дача ожила. Приехали внуки, загорелые, шумные. Артем тут же умчался искать лягушек, Лиза повисла на шее у бабушки. Сергей, молчаливый и виноватый, сразу взялся за лопату, стараясь делом искупить вину жены.
Елена Петровна смотрела на них и понимала, что всё встало на свои места. Она не позволила сесть себе на шею, она отстояла свои границы, и, как ни странно, именно это заставило детей её уважать. Наташа больше не требовала, она просила. И в её взгляде больше не было той потребительской уверенности, что бабушка «должна». Там появилась благодарность.
Вечером, когда дети, умотанные свежим воздухом, уснули, а Сергей жарил шашлык, Наташа подошла к матери, сидевшей в своем любимом плетеном кресле.
– Мам, спасибо тебе. За всё. И за урок тоже.
– Жизнь – лучший учитель, дочка, – улыбнулась Елена Петровна, глядя на закат. – Главное – вовремя выучить уроки.
Она знала, что через две недели дети уедут, и она снова останется в своей благословенной тишине. Но теперь эта тишина не будет горчить обидой. Это будет заслуженный отдых женщины, которая научилась любить не только других, но и себя.
Если эта история нашла отклик в вашем сердце, буду признательна за подписку на канал и лайк. Напишите в комментариях, как вы считаете, должны ли бабушки жертвовать своим летом ради внуков?