– Опять гречка пустая? А мясо где? Я же деньги давал, пять тысяч на хозяйство оставлял в начале месяца. Куда ты их деваешь, Галя? В кубышку прячешь, что ли? Или любовника завела молодого, подкармливаешь? – грузный мужчина с недовольным лицом ковырял вилкой в тарелке, отодвигая разваренную крупу к краю, словно надеялся найти под ней спрятанный кусок свинины.
Галина Петровна, стоя у раковины и намыливая жирную сковородку, только тяжело вздохнула. Эту песню она слышала последние три года, с тех пор как Виктор вышел на пенсию. Раньше, когда он работал прорабом на стройке, деньги в доме водились, хотя и тогда он был прижимист. Но теперь, став пенсионером, муж превратился в настоящего скупого рыцаря, который чахнет над каждым рублем, при этом требуя ресторанного меню.
– Витя, какие пять тысяч? – спокойно, стараясь не заводиться, ответила она, не оборачиваясь. – Сегодня двадцать пятое число. Твои пять тысяч закончились еще неделю назад. Коммуналка пришла, лекарства тебе от давления купили, порошок стиральный. Цены в магазине видел? Я и так кручусь как белка в колесе. Своей пенсии добавляю, чтобы ты не голодал.
– Ой, не прибедняйся! – отмахнулся Виктор, откусывая кусок черного хлеба. – Знаю я вас, баб. Вечно вам мало. Пенсия у меня, сама знаешь, кот наплакал. Государство обмануло, стаж не так посчитали, коэффициент срезали. Пятнадцать тысяч – это курам на смех. А ты требуешь, чтобы я тебе миллионы отдавал. Экономить надо, Галина, экономить! А не транжирить. Вот мать моя, царство небесное, из одной курицы три блюда готовила, и на неделю хватало. А у тебя курица за один вечер улетает.
Галина выключила воду, вытерла руки вафельным полотенцем и повернулась к мужу. Внутри закипала глухая обида. Она, педагог с сорокалетним стажем, получала пенсию чуть больше, чем озвучивал Виктор – восемнадцать тысяч. Плюс она продолжала подрабатывать репетиторством, занималась с соседскими оболтусами русским языком, чтобы хоть как-то сводить концы с концами. И все эти деньги, до копейки, уходили в «общий котел», который почему-то работал только в одну сторону – в желудок Виктора.
Он любил поесть. И не просто поесть, а вкусно, сытно, с изысками. На завтрак ему подавай бутерброды с красной рыбой («полезно для сосудов») или домашнюю буженину. На обед – обязательно суп на мясном бульоне, да погуще, чтобы ложка стояла, и второе с мясом. На ужин – котлетки, голубцы, зразы или домашние пельмени. Магазинное он не признавал: «Там одна соя и химия, травить меня хочешь?». И Галина крутилась. Искала акции в супермаркетах, ездила на оптовый рынок через весь город за мясом подешевле, сама солила рыбу, сама крутила фарш, сама лепила, парила, жарила.
– Вить, я тебе домашнюю буженину делала три дня назад. Полтора килограмма мяса ушло. Где она?
– Так съел! – искренне удивился муж. – Вкусно же. Ты у меня мастерица, Галочка. Только вот с экономией у тебя беда. Ладно, давай чай. И там вроде печенье оставалось, достань.
Галина достала печенье, налила чай. Сама села напротив с пустой чашкой. Ей кусок в горло не лез. Она смотрела на мужа, на его довольное, лоснящееся лицо, на новый спортивный костюм, который он купил себе «для прогулок» месяц назад, якобы на сэкономленные с сигарет деньги (бросил курить, молодец, конечно), и думала о своих зимних сапогах. Они прохудились еще в прошлом сезоне, молния расходилась, подошва треснула. Она мечтала купить новые, присмотрела в универмаге, но денег не было. Все уходило на «прокорм» и прихоти Виктора, который с выходом на пенсию стал еще и ипохондриком: то ему витамины дорогие нужны, то массажер для спины, то ортопедическая подушка.
– Вить, мне сапоги нужны, – тихо сказала она. – Скоро зима. Мои совсем развалились.
Муж нахмурился, отставил чашку.
– Опять траты? Галь, ну ты же не девочка, по модам бегать. Отнеси в ремонт, там зашьют. Сейчас такие мастера, чудеса делают. А новые – это тысяч десять, не меньше. Где я тебе их возьму? С моих пятнадцати тысяч? Мы тогда зубы на полку положим. Потерпи до весны, там, может, индексацию сделают, полегче будет.
«Потерпи». Вся ее жизнь с ним была одним сплошным «потерпи». Сначала копили на квартиру, потом на машину, потом дачу строили. Теперь вот пенсия. И всегда он распоряжался бюджетом, всегда он решал, что важно, а что может подождать. И ее потребности всегда оказывались в списке ожидания.
Жизнь текла своим чередом, серая и привычная, как осенний дождь за окном. Галина продолжала готовить деликатесы из ничего, совершая чудеса кулинарной эквилибристики. Из куриных шеек варила холодец, из обрезков делала гуляш, маскируя нехватку мяса обилием подливы. Виктор ел, ворчал, что «мяса маловато», но тарелки оставлял чистыми.
Все изменилось в один день, случайно и глупо, как это обычно и бывает. Виктор ушел в поликлинику – у него была запись к кардиологу. Дома он забыл свой смартфон. Вообще-то он с телефоном не расставался, даже в туалет брал, и пароль стоял сложный, графический. Галина никогда в его телефон не лезла – воспитание не то, да и не интересно ей было. Но тут телефон начал настойчиво пищать. Раз, другой, третий. Галина подумала, что может, что-то срочное – вдруг врач звонит или из ЖЭКа.
Она подошла к тумбочке в прихожей, где лежал гаджет. Экран загорелся от очередного уведомления. Это было сообщение от банка. И самое удивительное – телефон был разблокирован. Видимо, Виктор в спешке не нажал кнопку блокировки, а время автоотключения стояло большое.
На экране светилось пуш-уведомление: «Зачисление пенсии: 48 500 руб. Баланс карты: 320 000 руб.»
Галина застыла. Буквы плясали перед глазами. Сорок восемь тысяч пятьсот рублей. Не пятнадцать. Не двадцать. Сорок восемь! Почти пятьдесят тысяч рублей ежемесячно. А на балансе – триста двадцать тысяч. Это же целое состояние для них!
Она стояла, боясь дышать, и в голове крутились шестеренки, перемалывая прошлое. Она вспомнила, как он работал на севере пять лет в молодости – «северная надбавка». Вспомнила, что у него были какие-то награды ведомственные, за которые тоже доплата положена. Вспомнила, как он хвастался перед друзьями, что «умеет с документами работать». Значит, он все оформил. Все надбавки, все коэффициенты. И получал хорошую, достойную пенсию.
А ей врал.
Врал, глядя в глаза. Врал, когда она зашивала колготки, потому что стыдно было просить у него на новые. Врал, когда она отказывалась от поездки в санаторий, потому что «дорого, Витенька, не потянем». Врал каждый день, съедая ее котлеты, купленные на ее скромную зарплату репетитора, и упрекал ее в транжирстве.
Три года. Три года он складывал деньги в кубышку, на этот счет, а жил за ее счет. Пять тысяч, которые он выдавал «на хозяйство», были жалкой подачкой, десятиной от его реального дохода.
Руки задрожали. Обида, которая копилась годами, вдруг превратилась в ледяную ярость. Не истеричную, с битьем посуды, а холодную, расчетливую злость. Она положила телефон на место, точно так, как он лежал.
Когда Виктор вернулся, она сидела в кресле и вязала. Лицо ее было спокойным.
– Фух, народу тьма, духота, – пожаловался муж, снимая куртку. – Врач сказал, питание надо корректировать, холестерин повышен. Рыбки бы красной, Галь. Или телятины паровой. Есть у нас что-нибудь?
– Нет, Витя, – сказала Галина, не поднимая глаз от спиц. – Рыбы нет. И телятины нет.
– Так купи! – удивился он. – Я же просил. Или ты опять деньги растранжирила?
– Денег нет, – отрезала она. – Моя пенсия закончилась. Твои пять тысяч тоже. Ждем следующего месяца.
– Ты что, издеваешься? – Виктор прошел в комнату, лицо его покраснело. – А есть мы что будем? Святым духом питаться?
– Почему святым духом? В шкафчике макароны есть. И банка кабачковой икры, я летом закрывала. Полезно, диетично.
– Макароны? Пустые? Галя, ты в своем уме? Я мужик, мне мясо нужно!
– На мясо денег нет, – повторила она монотонно. – У нас же режим экономии. Ты сам сказал. Пятнадцать тысяч пенсия – это не разгуляешься. Приходится выживать.
Виктор подозрительно посмотрел на жену. Что-то в ее голосе ему не понравилось. Но он решил, что это просто очередной бабский каприз.
– Ладно, – буркнул он. – Свари макароны. Но чтобы с маслом и сыром.
– Сыр нынче дорог, Витя. Маслом полью. Растительным.
Обед прошел в гробовом молчании. Виктор с отвращением жевал дешевые макароны «красная цена», политые подсолнечным маслом, и заедал их кабачковой икрой. Галина ела то же самое, но с аппетитом, словно это было самое вкусное блюдо в мире.
На следующий день Галина пошла в магазин. Она прошла мимо мясного отдела, где обычно тщательно выбирала вырезку. Прошла мимо рыбного прилавка. В ее корзину отправились: пакет самой дешевой перловки, пачка маргарина, килограмм картофеля, суповой набор из куриных спинок (одни кости), самый дешевый хлеб и пачка чая «со слоном», который Виктор ненавидел за вкус веника.
Зато потом она зашла в обувной. И купила сапоги. Не за десять тысяч, а за пятнадцать. Натуральная кожа, удобная колодка, теплый мех. Деньги взяла из своей «заначки», которую копила на "черный день". Решила, что черный день для ее старых сапог уже наступил.
Вечером Виктор ждал ужина. Нос его уловил какой-то странный запах из кухни. Не аромат жареного мяса, а что-то пресное, столовское.
– Что сегодня в меню? – спросил он, входя на кухню и потирая руки.
Галина поставила перед ним тарелку. В ней плавала серая жидкость, в которой одиноко дрейфовали куриные кости и кубики картошки. Суп из набора.
– Это что? – Виктор брезгливо поднял ложкой куриный хребет.
– Супчик диетический. На костном бульоне. Очень полезно для суставов, говорят.
– Галя, ты издеваешься?! – взревел он, швырнув ложку на стол. – Я этим должен наедаться? Собакам такое варят! Где мясо? Где котлеты? Где нормальная еда?
– Витя, не кричи, давление поднимется, – спокойно осадила его жена. – Я же тебе объясняю: живем по средствам. Твоя пенсия – пятнадцать тысяч. Моя уходит на квартиру и прочие нужды. На еду остается мизер. Мясо нынче по семьсот рублей. Нам не по карману. Так что кушай супчик. Или, если хочешь, свари себе сам что-нибудь. Из того, что купишь.
– Ты... ты... – Виктор задыхался от возмущения. – Ты просто хозяйка плохая стала! Разленилась! Раньше хватало, а теперь не хватает?
– Раньше я свои добавляла, все, что зарабатывала. А теперь я решила: хватит. Мне тоже жить хочется. Вон, сапоги купила, – она выставила ногу в новом сапоге. – Нравятся?
Виктор побагровел.
– Сапоги?! Ты купила сапоги за бешеные деньги, а мужа голодом моришь? Эгоистка! Я на тебя всю жизнь пахал!
– Пахал, Витя. И я пахала. И сейчас пашу. Только вот математика у нас не сходится. Если у тебя пенсия маленькая, значит, живем скромно. А если хочешь деликатесов – давай деньги. Настоящие деньги, Витя. Не пять тысяч.
– Нет у меня денег! – рявкнул он, но глаза его забегали.
– Ну, нет так нет. Приятного аппетита.
Так прошла неделя. Галина держала оборону железно. Меню было спартанским: перловка на воде, суп из кильки в томате, жареная картошка на маргарине, овсянка. Сама она иногда, пока мужа не было дома, покупала себе творожок или фрукт, съедала быстро, не оставляя следов. А для «общего стола» – режим жесткой экономии.
Виктор худел, злился, пытался скандалить, пытался давить на жалость («язва откроется», «сердце прихватит»), пытался манипулировать детьми (звонил дочери, жаловался, что мать с ума сошла, голодом морит, но дочь, зная прижимистость отца, только посмеялась и сказала: «Пап, ну купи продуктов сам, в чем проблема?»).
Покупать сам он не хотел. Это было дело принципа. Если он начнет покупать продукты, он «раскроет карты», покажет, что деньги есть. А расставаться с накоплениями, с этой сладкой цифрой на счету, которая грела ему душу больше, чем любовь жены, он не мог. Это была его «подушка безопасности», его власть, его секрет.
Кульминация наступила в воскресенье. К ним должны были прийти гости – брат Виктора с женой. Обычно Галина накрывала шикарный стол: пироги, салаты, горячее. Виктор любил пустить пыль в глаза, показать, какой он хозяин, какой у него дом полная чаша.
С утра он ходил гоголем.
– Галя, ну ты там давай, не опозорь. Коля с Ленкой любят поесть. Сделай оливье, мясо по-французски, нарезку купи хорошую. Я им сказал, что у нас стол будет богатый.
Галина кивнула и ушла на кухню.
Когда гости пришли, стол был накрыт скатертью. На столе стояли: винегрет (без горошка, только овощи), квашеная капуста, вареная картошка, посыпанная луком, и тарелка с селедкой – самой дешевой, неразделанной, с головами и хвостами. И графин с водой.
Виктор, увидев этот натюрморт, застыл в дверях, как соляной столб.
– Это... что? – просипел он.
Гости, Коля и Лена, переглянулись.
– О, постный день? – попытался пошутить брат. – Ну, тоже полезно.
– Проходите, дорогие, садитесь! – радушно пригласила Галина. – Чем богаты, тем и рады. У нас нынче времена тяжелые, кризис. Витя на пенсии, сами понимаете, государство копейки платит, выживаем как можем. Вот, картошечка своя, капустку сама квасила. Угощайтесь!
Виктор стоял красный как рак. Ему было стыдно. Смертельно стыдно перед братом, который знал, что Виктор всегда хвастался достатком.
– Галя, ты что меня позоришь?! – прошипел он ей на ухо, когда гости рассаживались. – Где мясо? Где колбаса? У меня в заначке коньяк был, где закуска?
– Какая закуска, Витя? – громко, чтобы все слышали, ответила Галина. – На какие шиши? Твоих пяти тысяч на месяц даже на картошку с трудом хватает. А мясо мы теперь только по праздникам видим. Великим.
Коля удивленно посмотрел на брата.
– Витек, ты чего? У тебя же пенсия нормальная должна быть. Ты же «северные» получаешь, я точно знаю, мы же вместе оформляли документы. У меня полтинник выходит, а у тебя побольше должно быть, у тебя стаж непрерывный.
Повисла звенящая тишина. Секрет, который Виктор так тщательно оберегал, был раскрыт одной фразой простодушного брата.
Виктор вжал голову в плечи. Он чувствовал на себе взгляд жены. Спокойный, насмешливый, пронзительный взгляд. Она знала. Она все это время знала и просто ждала этого момента.
– Полтинник? – переспросила Галина, деланно удивившись. – Да что ты, Коля! Витя говорит, пятнадцать тысяч у него. Еле-еле концы с концами сводим. Он мне каждый день рассказывает, как нас государство обокрало.
– Да какой пятнадцать! – махнул рукой Коля, накладывая себе винегрет. – Врет он всё. Прибедняется. Он еще в прошлом году хвастался, что триста штук накопил на машину новую. Витька, ты чего жука включаешь? Жене-то зачем врать?
Виктор молчал. Ему хотелось провалиться сквозь землю. Весь его авторитет, вся его важность рассыпались в прах. Он выглядел не бережливым хозяином, а жалким скрягой, который обманывал собственную семью.
Обед прошел скомкано. Гости, почувствовав напряжение, быстро поели картошки, выпили по рюмке водки, которую Виктор все-таки достал, и засобирались домой.
Когда дверь за ними закрылась, Галина начала убирать со стола. Спокойно, методично.
– Ну что, «пятнадцать тысяч»? – спросила она, не глядя на мужа. – Будем дальше спектакль играть или поговорим как взрослые люди?
Виктор сидел на диване, обхватив голову руками.
– Ты знала, – глухо сказал он.
– Знала. Случайно увидела смс из банка. Неделю назад.
– И молчала? Издевалась надо мной? Этим супом помойным кормила?
– Я тебя кормила так, как ты заслуживаешь, Витя. На пятнадцать тысяч. Хочешь жить на пятьдесят – будь добр, вкладывайся в семью. А крысятничать за спиной у жены, которая на тебе экономит, отказывая себе в лишних колготках – это подло.
Виктор молчал долго. Потом поднял голову. В его глазах не было раскаяния, скорее досада пойманного за руку воришки.
– Я копил. Мало ли что. Болезнь, или машину поменять. Ты же транжира, тебе только дай волю – все спустишь.
– Я транжира? – Галина усмехнулась. – Я, которая три года в одних сапогах ходила? Я, которая тебе деликатесы готовила, ущемляя себя? Знаешь что, Витя. С сегодняшнего дня у нас новые правила.
Она села напротив него и жестко, по пунктам, изложила условия.
– Коммуналку платим пополам. Продукты – пополам. Если хочешь мясо, рыбу, сыр – идем в магазин вместе, и ты оплачиваешь свою долю. Готовка – тоже пополам. Я тебе не кухарка и не нанималась обслуживать подпольного миллионера за тарелку супа. Хочешь, чтобы я готовила твои любимые блюда – платишь мне за работу. Или покупаешь продукты полностью сам.
– Ты что, с мужа деньги брать будешь? – возмутился Виктор. – Это же рынок какой-то, а не семья!
– А то, что было до этого – это семья? Вранье – это семья? Жадность твоя – это семья? Нет, дорогой. Рынок так рынок. Капитализм.
Виктор попытался поспорить, попытался снова включить обиженного, но наткнулся на ледяную стену. Галина больше не была той удобной, покладистой женой. Она почувствовала свою правоту и свою силу.
В тот вечер Виктор впервые за три года пошел в магазин сам. Вернулся с пакетами: купил мясо, колбасу, сыр, фрукты. Молча выложил все на стол. Чек демонстративно положил рядом.
– Приготовь мясо по-французски, – буркнул он. – Пожалуйста.
Галина посмотрела на продукты. Потом на мужа.
– Хорошо. Но сегодня я устала. Сегодня – пельмени. Магазинные. Дорогие, из телятины. Ты же купил?
Она достала пачку дорогих пельменей, которую Виктор, скрипя сердцем, все-таки бросил в корзину.
С тех пор их жизнь изменилась. Романтики и душевной близости не прибавилось, трещина в доверии осталась огромной, но зато быт наладился. Виктор ежемесячно переводил Галине фиксированную сумму – тридцать тысяч рублей. Этого хватало на нормальное питание и бытовые нужды. Остальное он оставлял себе, и Галина не спрашивала, куда он их девает.
Зато она теперь всю свою пенсию и деньги с репетиторства тратила исключительно на себя. Обновила гардероб, купила абонемент в бассейн, съездила с подругой в Петербург на экскурсию. Она расцвела, помолодела. Перестала быть загнанной лошадью.
А Виктор... Виктор по-прежнему ворчал, проверял чеки, но ел свои любимые котлеты и молчал. Он понял, что перегнул палку и что удобная жизнь, к которой он привык, стоит денег. И что женщина, которая рядом, – не бесплатное приложение к плите, а человек, с которым нужно считаться.
Иногда, глядя на то, как Галина собирается в театр в новом красивом платье, он думал: «А может, и правда я дурак был? Сам себя обкрадывал, жил как крот, трясся над цифрами, а жизнь-то проходит». Но вслух он этого никогда не скажет. Характер не тот.
Главное, что суп из куриных спинок исчез из их меню навсегда. И это была безусловная победа Галины. Победа самоуважения над слепой жертвенностью.
Если вам понравился рассказ, не забудьте поставить лайк и подписаться на канал, мне будет очень приятно. И напишите в комментариях, как бы вы поступили на месте Галины, узнав о такой тайне?