– Ну вот скажите честно, Татьяна Андреевна, разве вам самой в этих четырех стенах не душно? Летом асфальт плавится, гарь, копоть от проспекта летит. Окна не открыть – шум такой, что телевизор не слышно. А там – рай. Птички поют, яблоньки цветут, воздух хоть ложкой ешь.
Невестка, Люся, говорила сладко, нараспев, подкладывая Татьяне Андреевне в тарелку кусок пирога с капустой, который сама же и принесла. Пирог был вкусный, домашний, но кусок в горло не лез. Татьяна Андреевна сидела во главе своего стола, в своей трехкомнатной квартире, где прожила сорок лет, и чувствовала себя так, словно под ней медленно, но верно подпиливают ножки стула.
– Да мне, Люсенька, не душно, – осторожно возразила она, отодвигая чашку. – Я привыкла. Кондиционер же в прошлом году поставили. Да и поликлиника через дорогу, мне на уколы ходить удобно.
– Ой, да что эта поликлиника! – Люся махнула рукой, и ее золотые браслеты мелодично звякнули. – Одно расстройство. Очереди, талонов нет, врачи злые. А на природе и давление само нормализуется. Мы же о вас заботимся, Татьяна Андреевна. О вашем здоровье печемся. Вот посмотрите на Димку, он же весь зеленый от ипотеки этой. Работает на износ, а половину зарплаты банку отдает. А так бы мы переехали сюда, ипотеку закрыли бы досрочно, продали бы ту студию несчастную. А вам дачу утеплили бы, газгольдер поставили. Жили бы как королева, на земле.
Сын, Дима, сидел рядом с женой и старательно размешивал сахар в чае, не поднимая глаз. Ему было стыдно. Татьяна Андреевна знала этот его жест: когда он опускал голову в плечи и начинал звенеть ложечкой, значит, совесть его мучает, но поперек жены он пойти не может.
– Дим, – тихо позвала мать. – Ты тоже считаешь, что мне пора на выселки?
Дима вздрогнул, перестал мешать чай и наконец посмотрел на мать. Взгляд у него был усталый, загнанный.
– Мам, ну почему сразу «на выселки»? Люся дело говорит. Квартира большая, ты в одной комнате живешь, две другие пустуют, только пыль копится. Коммуналка зимой приходит – космос. А мы в своей студии втроем с Тимкой друг у друга на головах сидим. Ему в школу скоро, уроки делать негде. Дача у нас хорошая, капитальная, ты же сама говорила. Мы бы тебе там ремонт сделали, интернет провели.
– Дача летняя, Дима, – твердо сказала Татьяна Андреевна. – Там стены в полтора кирпича. Зимой промерзнет так, что никакой обогреватель не спасет. А дороги? Ты забыл, как мы в позапрошлом году в ноябре застряли, когда трактор не приехал? А если скорую вызвать надо будет?
– Так мы машину вам оставим! – встряла Люся. – Или такси. Сейчас такси везде ездит. А насчет тепла – мы узнавали, можно котел поставить пеллетный. Это недорого. Зато какая экономия для семейного бюджета! Вы же хотите, чтобы внук в нормальных условиях рос?
Вот он, козырной туз. Внук. Люся знала, куда бить. Тимку Татьяна Андреевна обожала, и сердце ее сжималось при мысли, что мальчик ютится в тесной кухне-гостиной, где спит, ест и играет.
Разговор этот возник не сегодня. Он зрел давно, просачивался намеками, полутонами. Сначала: «Как хорошо на даче, вот бы там все лето жить». Потом: «В квартире тесновато, а цены на жилье – кошмар». И вот теперь карты были выложены на стол. Молодые хотели квартиру. Трешку в сталинском доме, с высокими потолками, которую Татьяна Андреевна и ее покойный муж получили еще от завода, а потом с трудом приватизировали в девяностые.
Вечер закончился скомкано. Дети уехали, оставив после себя недоеденный пирог и тяжелый осадок в душе. Татьяна Андреевна долго не могла уснуть. Она ходила по квартире, касалась рукой корешков книг в библиотеке, гладила полированный бок старого пианино. Здесь прошла вся жизнь. Здесь Дима делал первые шаги. Здесь они с мужем клеили обои, смеялись, спорили. Каждый угол хранил память.
И дело было даже не в памяти. Татьяна Андреевна была женщиной практичной. Она прекрасно понимала разницу между благоустроенной городской квартирой и садовым домом в СНТ, пусть и кирпичным.
На следующий день она решила поехать на дачу. Одна. Просто посмотреть, оценить трезвым взглядом то «райское место», куда ее так настойчиво пытались отправить. Был конец октября. Самое время проверить «зимнюю пригодность».
Электричка шла полупустая. За окном мелькали серые, унылые пейзажи. От станции до дачного поселка нужно было идти минут двадцать пешком через лесополосу. Летом это была приятная прогулка, сейчас же под ногами чавкала грязная жижа, перемешанная с первым мокрым снегом.
Поселок встретил ее тишиной и запахом дыма. Людей почти не было, только сторож у ворот да пара собак, лениво брешущих из-за заборов.
Татьяна Андреевна открыла калитку. Участок выглядел сиротливо: голые ветки яблонь, пожухлая трава, закрытые ставни. Она вошла в дом. Внутри пахло сыростью и мышами. Холод пробирал до костей, казалось, на улице теплее, чем в этих стенах.
Она включила обогреватель. Счетчик тут же радостно замигал, начиная накручивать киловатты.
– Ну, допустим, котел, – пробормотала она себе под нос, садясь на диван в куртке. – А воду откуда? Скважина летняя, трубы не заглублены. Значит, надо бурить новую, кессон ставить, разводку делать. Это сколько же денег? Сотни тысяч. У Димы с Люсей ипотека, у них денег нет. Значит, делать будут «эконом-вариант», тяп-ляп. И буду я тут прыгать с ведрами в гололед.
Она достала телефон, чтобы позвонить подруге, юристу на пенсии, но связи почти не было. Одно деление. Чтобы поймать интернет, нужно было выйти на крыльцо.
– И это они называют заботой, – горько усмехнулась Татьяна Андреевна.
Внезапно в дверь постучали. Она вздрогнула. Кому нужно стучать к ней в октябре?
На пороге стоял сосед, Петр Ильич, крепкий мужик лет шестидесяти пяти, который жил на даче круглый год.
– Андреевна! Глазам не верю. Ты чего в такую погоду? Случилось чего? – он был в телогрейке и валенках.
– Да вот, Петр Ильич, приехала... примериться. Дети предлагают сюда насовсем перебраться, а им квартиру оставить.
Петр Ильич крякнул, почесал бороду и прошел в дом без приглашения.
– Насовсем, значит? Ну-ну. А они тебе рассказали, что у нас трансформатор на ладан дышит? Как только морозы ударят, все обогреватели включают, и напряжение падает до ста шестидесяти. Лампочки еле тлеют, чайник полчаса закипает. А на прошлой неделе вообще фазу выбило, сутки без света сидели. Я-то ладно, у меня печка русская и генератор. А ты как?
– Генератор? – переспросила Татьяна Андреевна.
– А как же. Бензиновый. Жрет, правда, как слон, но без него зимой труба. И дороги... Председатель в этом году сказал, что чистить будут только центральную улицу, на переулки денег нет в бюджете. Так что, Андреевна, если надумаешь, покупай лыжи. До магазина три километра, автолавка зимой не ездит.
Татьяна Андреевна слушала соседа и чувствовала, как внутри крепнет решимость. Страх одиночества и холода, который она испытала за этот час в пустом доме, развеял последние сомнения, навеянные сладкими речами невестки.
– Спасибо, Петр Ильич. Ты мне глаза открыл. А то я уши развесила: воздух, птички...
– Птички зимой тут одни – вороны, – усмехнулся сосед. – Ты, Андреевна, держись за квартиру. Старость – она комфорт любит. А земля – она сил требует. Есть силы – приезжай летом, в грядках ковыряйся. Нет сил – сиди в тепле, смотри сериалы. А молодым палец в рот не клади. Им сейчас тяжело, спору нет, но и нас со счетов списывать рано.
Домой она вернулась к вечеру, промерзшая, но злая той здоровой злостью, которая помогает принимать трудные решения.
Неделю она молчала. Изучала документы, считала цифры, вспоминала законы. Она была экономистом в прошлом, и цифры любили ее. Люся звонила пару раз, щебетала о чем-то отвлеченном, но в каждом разговоре сквозил вопрос: «Ну когда?».
В субботу они приехали снова. На этот раз без пирога, но с рулеткой.
– Мам, мы тут подумали, – начал Дима с порога, даже не разуваясь. – Если шкаф этот громоздкий убрать, то в коридоре можно коляску ставить, если второго надумаем. А пианино... Ты же все равно не играешь? Можно его продать или на дачу вывезти.
Татьяна Андреевна стояла в коридоре, скрестив руки на груди.
– Проходите, чай пить будем. Разговор есть.
Люся победно переглянулась с мужем. Она решила, что свекровь «созрела».
На кухне Татьяна Андреевна положила на стол лист бумаги, исписанный ее аккуратным почерком.
– Я съездила на дачу, – начала она спокойно. – И все посчитала. Чтобы там можно было жить человеку моего возраста, нужно вложить минимум полтора миллиона рублей. Утепление фасада, замена окон, бурение зимней скважины, система очистки воды, септик, нормальная система отопления, резервный генератор, стабилизаторы напряжения. Плюс ежемесячные расходы на электричество зимой – около десяти-двенадцати тысяч, если топить электричеством, а газа у нас там нет и не будет в ближайшие пять лет.
Люся округлила глаза.
– Татьяна Андреевна, ну какие миллионы? Дима сам рукастый, он бы минватой обшил, вагонкой обил...
– Дима работает пять дней в неделю, – отрезала Татьяна Андреевна. – Когда он будет обшивать? По ночам? Или в свой единственный выходной? И главное – кто будет платить за материалы? Минвата нынче не дешевая.
– Ну, мы бы взяли кредит... – неуверенно промямлил Дима.
– Еще один кредит? – Татьяна Андреевна подняла бровь. – У вас ипотека, кредит на машину. Банк вам больше не даст, а если и даст, то вы по миру пойдете. А я не хочу на старости лет оказаться в недострое с удобствами на улице, когда у мужа спину прихватит или деньги кончатся.
– Но мы же не можем так больше жить! – вдруг сорвалась Люся, и маска добродетели слетела с нее. – В этой конуре! Тимке места мало! А вы тут одна на семидесяти квадратах! Это эгоизм, Татьяна Андреевна! Чистой воды эгоизм! Мы же ваша семья! Наследники, в конце концов!
– Вот именно, наследники, – голос Татьяны Андреевны стал стальным. – Наследство, Люсенька, получают после смерти. А я, слава богу, жива и умирать не собираюсь.
Она сделала паузу, давая словам повиснуть в воздухе.
– А теперь послушайте мое решение. Я остаюсь в своей квартире. Это мой дом, моя крепость и моя гарантия спокойной старости. Здесь у меня врачи, магазины, подруги и центральное отопление.
– Значит, внуку вы добра не желаете? – Люся вскочила, опрокинув стул. Лицо ее пошло красными пятнами. – Пусть ребенок мучается?
– Ребенок мучается не из-за меня, а потому что его родители взяли на себя обязательства, которые им тяжело нести, – жестко ответила свекровь. – Но я нашла выход, как вам помочь. Реально помочь, а не за свой счет.
Дима поднял голову. В его глазах мелькнула надежда.
– Я решила сдать две комнаты.
В кухне повисла гробовая тишина. Слышно было, как тикают часы в коридоре.
– Что? – прошептала Люся. – Кому сдать? Чужим людям? В нашу... в вашу квартиру?
– Именно. Студенткам. Девочки тихие, аккуратные, мне с ними веселее будет, и присмотр какой-никакой. Район у нас хороший, рядом институт, желающих много. Я уже узнавала, за две комнаты можно получать тридцать пять тысяч в месяц.
Татьяна Андреевна взяла калькулятор.
– Эти деньги, тридцать пять тысяч, я буду отдавать вам. Каждый месяц. Это покроет большую часть вашего платежа по ипотеке. Вам станет легче дышать. Вы сможете быстрее погасить долг и расшириться сами, купить ту квартиру, которую хотите, а не ждать, пока я освобожу жилплощадь.
Дима сидел, открыв рот. Люся же выглядела так, будто ей дали пощечину.
– Коммуналка... – прошипела она. – Студенты – это грязь, это проходной двор! Вы что, в коммуналку квартиру превратите? А как же мы? Мы приезжать не сможем?
– А вы и так редко приезжаете, – парировала Татьяна Андреевна. – А с деньгами вам приезжать не обязательно, я могу на карту переводить.
– Мам, ты серьезно? – спросил Дима. – Ты пустишь чужих людей? Тебе же покой нужен.
– Мне нужен покой от мыслей, что я вам обуза и что вы ждете моего переезда как манны небесной. А девочки... я в молодости в общежитии жила, меня молодежь не пугает. Зато я буду знать, что помогаю вам деньгами, а не жертвую своей жизнью.
Люся фыркнула, схватила сумочку.
– Пойдем, Дима. Мама все решила. Ей чужие девки дороже родного сына. Тридцать тысяч... Подачка! А квартира будет убита. Потом после этих квартирантов ремонт делать придется, который дороже встанет.
– Ремонт делать придется мне, Люся, – спокойно заметила Татьяна Андреевна. – Потому что квартира моя.
Дима встал, посмотрел на мать долгим, сложным взглядом. В нем было и разочарование, и, где-то в глубине, облегчение. Ему не придется таскать мешки с цементом на даче, не придется мерзнуть, утепляя фасад в ноябре. Не придется чувствовать себя виноватым каждый раз, когда мать пожалуется на холод.
– Спасибо, мам, – тихо сказал он. – За предложение. Мы... мы подумаем.
– Не надо думать, – резко сказала Люся уже в коридоре. – Нам подачки не нужны. Сами справимся. Без посторонних в семейном гнезде.
Дверь хлопнула.
Татьяна Андреевна осталась одна. Она подошла к окну. На улице шел дождь, по стеклу текли струи воды, размывая огни проспекта. Ей было грустно, но это была светлая грусть. Она отстояла свои границы. Она предложила помощь, реальную, посильную. Если они откажутся из гордости – это их выбор.
На следующий день она позвонила своей знакомой риелторше.
– Леночка, здравствуй. Помнишь, ты спрашивала про комнаты для племянницы? Да, я надумала. Только мне нужны девочки серьезные, без вредных привычек. Да, две комнаты.
Через неделю в квартире появились две смешливые студентки-филологини, Маша и Даша. В прихожей появились лишние кроссовки, на кухне запахло кофе с корицей, а по вечерам из-за двери доносилось тихое бормотание – зубрили латынь.
Татьяна Андреевна вдруг поняла, что дом ожил. Одиночество, которое пряталось по углам, исчезло. Девочки относились к ней с уважением, называли по имени-отчеству, угощали пирожками, которые им передавали мамы, и иногда просили совета в делах сердечных.
Первый перевод – тридцать пять тысяч – Татьяна Андреевна отправила сыну на карту с пометкой «Помощь внуку».
Дима перезвонил через час.
– Мам... Пришли деньги. Спасибо.
– Бери, сынок. Платите ипотеку.
– Люся сначала ругалась, говорила, чтобы я вернул, – признался он. – Но я сказал, что это глупо. Нам правда тяжело сейчас. Тимке куртку надо зимнюю, на кружок записали... В общем, спасибо. Мы приедем в выходные? С Тимкой?
– Приезжайте, конечно. Только позвони заранее, я пирог испеку. И девочек предупрежу, чтобы не смущались.
В выходные они приехали. Люся была сдержанна, поджала губы, увидев чужие пальто на вешалке, но скандал закатывать не стала. Тимка с восторгом носился по коридору, а студентка Даша подарила ему шоколадку.
Когда они пили чай, Люся вдруг спросила:
– Татьяна Андреевна, а как там... на даче? Не были?
– Не была, Люся. Холодно там. Петр Ильич звонил, говорит, снегом все завалило, провода оборвало. Сидят без света второй день.
Люся переглянулась с Димой. В ее глазах промелькнул испуг. Она представила себя в том доме, без света, с маленьким ребенком, в снежном плену.
– Да... – протянула она. – Хорошо, что мы не поехали. Вы правы были, Татьяна Андреевна. Поспешили мы с выводами.
Татьяна Андреевна улыбнулась, подливая невестке чаю.
– Всему свое время, Люся. Дача – для лета. Квартира – для жизни. А молодость – для того, чтобы строить свое, а не занимать чужое.
С тех пор тема переезда была закрыта. Дима с Люсей, получая ежемесячную помощь, повеселели, перестали ссориться из-за денег. Люся даже стала мягче, перестала язвить. А Татьяна Андреевна, живя с квартирантками, вдруг почувствовала себя моложе. Она была нужна, она была хозяйкой положения, и она была дома. В своем теплом, уютном, любимом доме.
Если вам понравилась эта житейская история, буду рада видеть вас в числе подписчиков. Ставьте лайк и делитесь в комментариях, как вы решаете квартирный вопрос с детьми?