Все главы здесь
Глава 67
Май стоял на исходе.Весна уже не робела — развернулась во всю силу. По утрам воздух был прозрачный, с холодком, а к полудню прогревался так, что хотелось снять лишнее, распахнуть ворот. В лесу пахло сырой землей, молодой травой, хвоей. Березы выбросили липкие листочки, осина шумела легко, светло, будто радовалась самой себе. Реки вошли в берега, вода потемнела, стала тише, тяжелее — не весенняя, а уже летняя.
В хате у Антипа и Гали жизнь шла своим чередом — неторопливо, по-новому. Малыш подрос: стал крепкий, налитой, тяжеловатый даже. Ручонки упругие, ножками дрыгает так, что удержи попробуй. И улыбаться начал — осознанно, широко, узнавая своих батьку с мамкой.
Антип в тот день проснулся рано, лежал тихо, не шевелясь, слушал. В хате было полутемно, только полоска света тянулась от окна. Галя сидела на лавке, кормила сына. Лицо у нее было сосредоточенное, спокойное — бабье, материнское. Ребенок сопел, причмокивал, маленький кулачок сжимал мамкину грудь.
Антип смотрел — и сердце у него приятно теплело. Смотрел на Галю, на сына, думал, как ладно им вместе, что вот она, жизнь, как есть.
Ребятенок вдруг заметил его. Отпустил грудь, повернул головенку, уставился — и расплылся в улыбке, задергал ножками, засучил ручонками, будто радость не вмещалась в нем.
— Ну вот, — беззлобно проворчала Галя, — Антип, чевой ты мешаесси? Дай поесть-то Ваньке!
Галя вытребовала свое право назвать мальчонку именем недавно почившего деда. Хорошим мужиком был, дожил почти до восьмидесяти лет! Он и поднял Галю. Своих родителей она почти не помнила — дед, отец ее бати, рассказывал, что ушли в лес по грибы и не вернулись. Искать — искали, но даже останков не нашли.
— Либошто, нечистыя?! — приговаривал дед, качал головой и сворачивал самокрутку. Из его бесцветных глаз выкатывалось пару мутных слезинок.
Галя не тужила, ведь она не помнила своих родителей вовсе. А с дедом Иваном ей было очень хорошо. Он был в меру строгим, справедливым, работу давал только ту, с которой девчушка могла справиться. Он же и отдал ее за Антипа:
— Похожия вы! И он сирота, и ты! Да токма яму ишо хужея. Совсема один. Братовья-то! — дед с досадой махал рукой.
…Антип улыбнулся, виновато кивнул, отвел взгляд.
— Я ужо встаю, — тихо сказал он. — Не буду мешатьси.
Поднялся, потянулся, накинул рубаху. У печи остановился, будто еще что-то хотел сказать, потом все же проговорил:
— Я нонче у лес пойду. На цельнай день. Силки проверю.
Галя кивнула, не отрываясь от ребенка.
— Иди. Гляди токма, к вечеру бы вернулси.
Антип еще раз взглянул на них — на Галю, на сына, — и вышел из хаты.
За порогом буйствовала весна. Приятная весенняя прохлада обдала мужика своими запахами: дыма, сырой землицы, навоза — родной деревни. Антип поднял руки вверх, потянулся и рассмеялся.
…Вернулся из леса он под вечер, когда солнце уже клонилось к горизонту и свет стал мягкий, медовый. Лес отпустил его неохотно — пахло хвоей, прелой прошлогодней листвой. Он шел домой усталый, но спокойный, с той ровной думой, что бывает у человека, у которого есть куда возвращаться, и он точно знает — его любят и ждут.
В сенях он остановился. Что-то было не так. В нос ударил тяжелый, чужой мужской дух — табачный, кислый, не хатний. Антип замер на миг, потом резко распахнул дверь и кинулся в горницу.
Галя стояла у печи —лицо растерянное, побледневшее, глаза расширены, будто застали ее врасплох и не дали опомниться.
Увидев мужа, она встрепенулась, обрадовалась.
За столом сидели двое мужиков. Один — спиной к Антипу, широкий, развалистый. Другой — во главе стола, лицом к дверям, и смотрел прямо на него.
Антип сначала не поверил глазам, а потом расплылся в широкой, почти детской улыбке и шагнул вперед.
— Ефим! — крикнул он, распахнув руки. — Брательник!
Тот поднялся навстречу. В этот же миг вскочил и второй.
— Васька! — радостно выдохнул Антип. — И ты тута! Брательник… Слава Господу! Дома!
Обнялись — крепко, шумно, хлопая друг друга по спинам, смеясь. Антип оглядывал их, будто заново узнавая, и глаза у него светились и чуть сверкали слезами.
— Отпустили? — подмигнул он. — Аль сами ушли?
Братья расхохотались.
— Само вышло, — сказал Ефим, ухмыляясь. — Отсидели сколько положено.
Галя все это время стояла у печи ни жива ни мертва. Руки опущены, плечи напряжены. Она не двигалась, будто боялась привлечь к себе лишний взгляд.
Антип, наконец, спохватился. Обернулся к ней и уже другим тоном — хозяйским, гордым — сказал:
— Ить жена моя, Галя.
Галя, а енто братовья мои — Ефим и Василий.
Ефим медленно оглядел ее с ног до головы, задержался взглядом, усмехнулся криво.
— А мы ужо знакомы, — сказал он. — И с племяшом тожеть. Ореть шибко много, горластай. Весь в тебе, Антипка. Ты такой жа был.
— Пришли, а тут баба чужая, — подал голос Василий, — с ребятенком. Ну мы и поглядели… познакомились. Брыкастая она у тебе.
Галя вздрогнула. Он уселся обратно за стол. Антип все еще улыбался — широко, по-доброму, будто хотел сразу разом сгладить и объяснить.
— Так не чужая. И Ванька… сынок… ага… мой, — говорил он растерянно.
Ефим посмотрел на него исподлобья, тяжело, оценивающе.
— Садись, — сказал он коротко. — За стол. Гулять будем. Вот она — воля.
И пошла гульба. Пили долго, без разбору, без счета. День с ночью перепутались. В хате стоял гомон, хохот, брань, запах самогона, табака, курили прямо в хате, и потного мужского тела.
Галя сначала терпела, стряпала, подавала еду, убирала со стола, носила воду, топила печь, старалась быть незаметной. Антипу и в голову не приходило, что ей тяжело, — он радовался братьям, радовался их свободе, радовался шуму в доме.
На вторые сутки Галя не выдержала. Она собрала узелок, взяла Ваньку и ушла в хату деда, не от злобы, не от обиды, а потому что невозможно было дышать в той, где трое мужиков пили, не просыхая, курили все разом.
Антип и не заметил сразу, что жены нет. Она все равно приходила — молча, с ребенком на руках. Поставит еду, уберет, уйдет. А он был пьян и слеп — видел только братьев и кружку.
На третий день он очнулся. Сидел за столом, уронив голову в остатки каши. В висках гудело, во рту было горько и сухо, будто песку наглотался. В хате стояла вонища — кислая, тяжелая. Ефим храпел на лавке, раскинув руки. Василий лежал на печи, сопел, свесив ногу.
На столе — бедлам: пустые кружки, объедки, разлитое, крошки, грязные миски. На полу надгрызенный огурец, кислая капуста, хлебные крошки, окурки.
«Галька, мать яе, развела сральню. Да иде ж она, сучья дочь?»
Антип медленно поднялся, держась за стол, огляделся мутным взглядом.
И только тут его кольнуло.
— Галя… — хрипло позвал он.
Тишина. Он пошатнулся и кинулся в светелку, и там пусто. Ни Гали, ни Ваньки.
Он, конечно, сразу понял, куда подевалась жена. И даже не удивился — будто знал с самого начала, что иначе и быть не могло.
Шатаясь, вышел во двор, справил нужду, постоял немного, приходя в себя, шумно вдохнул весеннего воздуха, потом натянул картуз и пошел к дедовской хате. Шел неровно, но упрямо, через деревню, и по дороге попадались ему бабы да мужики. Он здоровался со всеми, ломая картуз, кивал, бормотал что-то невнятное.
Одна баба, прищурившись, спросила вполголоса:
— Чевой сказывають, будта Ефимка с Васькой намедни явилиси?
Антип только кивнул, не останавливаясь, и пошел дальше, будто слова ее не имели для него никакого веса.
Продолжение
Татьяна Алимова